Письмо Федора было заявлено как «повеленье» (возможно, на тюркский оно было переведено как «ярлык»)610. Потенциальная «служба» Кучума была отмечена безо всяких витиеватостей, так же как и «служба» Москве других ханов и султанов.
В итоге, к 1590-м гг. Сибирь фактически не являлась более юртом Кучума, но скорее была московским владением. К этому моменту Москва приобрела как военную силу, так и дипломатические возможности «сделать его ханом в его бывшем юрте».
Взятие на себя права назначать хана в Сибири несколько напоминает прежние претензии московских князей на Казань, когда они присваивали себе право на «посажение» ханов в одном из традиционных татарских юртов. Однако до 1552 г. московские правители, беря на себя роль сюзеренов Казани, никогда не претендовали на саму Казань как на свою собственность. Только после военного захвата Казанское ханство стало частью их государства, и назначение ханов в нем было прекращено. То, что Федор Иванович предлагал в Сибири, было несколько иным. Предлагая Кучуму сделать его ханом в Сибирском юрте, Федор в действительности назначал Джучида на ханство в пределах своего собственного владения, как он полагал611. Не захватив еще Сибирское ханство «саблею» полностью, он уже мыслил Сибирь как свою. То, что вначале осторожно проделали со статусом Касимовского ханства и развили в случае с Астраханью, получило свое логическое завершение на примере Сибирского ханства. Полноценный, бывший еще формально независимым автономный татарский юрт, ханство, в понимании Москвы превратился в ее собственность. Таков был логический итог эволюции положения Москвы в позднезолотоордынском мире к концу XѴI века.
Неудивительно, что к этому времени Москва стала позволять себе «забывать» свое прежнее зависимое положение от татар, открещиваясь от него, как от чего-то никогда не существовавшего. Однако она делала это только в общении с третьими сторонами, но никогда в контактах с самим татарским миром. В 1566 г. в контексте претензий Москвы на Ливонию литовский представитель трезво заметил, что довод, что Ливония является вотчиной московских государей только потому, что ее «воевывали» прежние московские правители, абсурден. Развивая свою мысль, он язвительно спросил московских послов:
…а в кроникех написано, что в прежние лета Татарове и Москву воевали и иные места, и Татаром те места вотчиною не називати ли?
Ответом ему была гневная отповедь:
…мы того не слыхали, чтобы Татарове Москву воевывали, того не написано нигде (выделено мной. — Б. Р.), а в свои кроники что захотите, то пишете, тех речей безплодных нечево и говорити612.
К концу XѴI в. более чем трехсотлетняя история взаимосвязей Степи и Москвы превратилась для последней в «безплодные речи».
х х х
Первыми Чингисидами, которые, согласно летописной информации, провели около трех лет (примерно 1407—1410 гг.) на территории Московского великого княжества, стали сыновья хана Тохтамыша бин Туй-Ходжи, который с 1380 г. до своей смерти в 1404 (1406) году. был политически активен во всем Дешт-и-Кипчаке. Когда беклербек Эдиге бин Балтычак преуспел в интронизации своего марионеточного Джучида на сарайском троне в 1407 г., Тохтамышевичи бежали из Степи в «земли Руси». Источники хранят молчание, где находились Джучиды в течение этих трех лет. Видимо, они воспринимали свое пребывание в Московии как кратковременное, мечтая вернуться в сарайские просторы.
Основная часть ордынской «эмиграции» первой половины XѴ в. в Московское великое княжество была связана с именем бывшего сарайского хана Улуг-Мухаммеда бин Ичкеле-Хасана. Два крупных военных поражения Василия II — Белев 1437 г. и Суздаль 1445 г. — вынудили его принять татар на свою территорию. Результатом суздальского поражения Василия стало образование Касимовского ханства — между Василием II и Улуг-Мухаммедом возник новый вид соглашения, в соответствии с которым джучидское окружение последнего обосновалось в Московии для длительного пребывания. К 1473 г. Иван III ожидал уже перманентного притока Джучидов в свою страну.
Период 1400—1473 гг. можно обозначить как первый этап «сотрудничества» Москвы и Джучидов. Его характерной особенностью было то, что приезды и оседания Чингисидов были инициированы Ордой и юрты им либо не выделялись (как Тохтамышевичам), либо выделялись по требованию ордынского сюзерена как результат каких-либо «провинностей» московской стороны (как Касиму бин Улуг-Мухаммеду).
В 1470—1490-е гг. Москва начала уже осознанно завлекать к себе потомков Чингис-хана, переживавших не лучшие времена в Степи: она осознала, что из неудач своих недавних противников можно извлечь политические выгоды. По всей видимости, в это время курирующие татарские дела официальные лица уже пришли к мысли о возможности добровольного (со стороны Москвы) пожалования этих персон московскими городами, выдаваемыми как средство содержания Чингисидов. Но в этот период данная практика еще не получила широкого распространения. При этом великий князь старался заполучить к себе лиц, политический статус которых в Степи был очень высок: часто это были представители Крымского ханства и Большой Орды. Однако статус марионетки московского правителя их зачастую не устраивал.
Позже, в 1500—1540-е гг., выходцы из Большой Орды были достаточно долго и прочно представлены в политической системе Московского государства. Характерно, что осесть в Московии и жить под опекой великого князя были готовы лишь Джучиды, выехавшие в Москву уже в преддверии ликвидации Большой Орды как политического организма. Они уже не были свидетелями даже остатков прежней славы Улуса Джучи и не являлись фактическими правителями юрта.
К последнему десятилетию XѴ в. мусульманские династы Степи стали воспринимать Московское княжество как источник материальных благ. Теперь речь стала вестись о территориальных пожалованиях, которые ожидали Джучидов по приезду в Московию. К 1490-м гг. как Москва, так и татарские государства стали осознанно воспринимать московские города как «точки взаимосвязи» Московской Руси и Степи, как то, что одни намеренно предлагают как элемент привлечения к себе и как в некотором роде «способ оплаты» предоставляемых услуг, а другие — как трансформировавшуюся разновидность дани, которую им до сих пор должны. В дипломатических источниках эти выделяемые эмигрантам из Степи территории обычно обозначались двумя терминами: «юрт» и «место».
К первым десятилетиям XѴI в. Московское государство стало широко известно среди элиты позднезолотоордынского мира как источник таких «удельных» юртов, а великий князь московский как лицо, уполномоченное выделять их. К середине XѴI в. царь и великий князь вполне вжился в роль «юртодателя» и очень ясно представлял себе ту целевую группу Pax Mongolica, которой предназначались данные города.
Падение двух татарских государств — Казани и Астрахани — разделило историю московско-позднезолотоордынских связей на две части. Еще до этого происходило постепенное изменение ракурса этих отношений. Первой точкой отсчета этих изменений можно считать 1530-е гг. В это время в Касимовском ханстве происходит внедрение «параллельной», подчиняющейся Москве, администрации. Вторая точка изменений — само взятие татарских юртов в 1552—1556 гг. Третья — 1567 г. — назначение властью и волей Москвы хана в Касимове.
После взятия Казани и Астрахани поток Джучидов в Московию не уменьшился: теперь они стали воспринимать Московское царство как место постоянной дислокации, более удобное в сравнении с родиной. Москва же решила экстраполировать свои дипломатические успехи на новые горизонты: еще сильно было в военном отношении Крымское ханство, и говорить с ним с позиции силы было небезопасно.
С конца 1560-х гг. требование «уступки» Астрахани стало главной темой московско-крымских отношений. Планы посадить в Астрахани младших Гиреев под московским протекторатом время от времени возникали и у Ивана IѴ. В Москве реально учитывали возможность перехода Нижнего Поволжья под номинальный крымский контроль: Иван IѴ предполагал превратить Астрахань в некое подобие Касимовского ханства.
Когда в результате очередного династического конфликта в Крыму летом 1584 г. на Северный Кавказ бежали три брата — хан Саадет-Гирей и султаны калга Мурад-Гирей и Сафа-Гирей, дети хана Мухаммед-Гирея II, изгнанные их дядей Ислам-Гиреем II, в Москве начал зреть коварный план. После долгих и сложных переговоров летом 1586 г. султан Мурад-Гирей водворился в Астрахани в качестве брата законного крымского «царя» Саадет-Гирея и одновременно Чингисида, призванного консолидировать «под рукой московского царя» мирз «Казыева улуса» и Больших ногаев. Понятно, что в Астрахани султан практически не мог действовать самостоятельно: воеводы всячески опекали царевича, в том числе и через приставленных к нему переводчиков.
В контексте темы важна эволюция статуса Астрахани в московском понимании: из столицы независимого Чингисидского государства она превратилась в город, которым можно «жаловать» того, кого Москва сочтет необходимым, как это делали в период 1490—1590-х гг. с городами, расположенными в центральных уездах Московии (Кашира, Звенигород, Юрьев-Польский, Серпухов и др.). Более того, вскоре данную, уже апробированную, модель политической эволюции Москва применила в отношении целого государства, а именно в отношении Сибирского юрта, бывшего формально еще независимым.
Начиная с 1570-х гг. Москва старалась показать явное превосходство великого князя и царя перед последним сибирским ханом Кучумом бин Муртазой бин Ибрагимом (Ибаком). Это становится ясно, в частности, из употребления терминов «ярлык» и «жалованная грамота» по отношению к документам, исходящим к Кучуму от Ивана IѴ и Федора Ивановича; из финансовых обязательств Кучума по отношению к Ивану IѴ, позиционированных как «дань»; из оформления взаимоотношений сибирского хана и московского правителя как отношений «послушания» Кучума Ивану IѴ — первый был «под высокой рукою» последнего.
В понимании Москвы и ее правителей, к 1590-м гг. Сибирь более не являлась юртом Кучума, но скорее была московским владением. Это явно прослеживается из переписки между последним сибирским ханом и московским царем Федором Ивановичем. К этому моменту Москва приобрела как реальную силу, так и титулярную возможность «сделать» его ханом в его бывшем юрте.
Предлагая Кучуму сделать его ханом в Сибирском юрте, Федор Иванович назначал Джучида на ханство в пределах своего собственного владения, как он полагал. Не захватив окончательно Сибирское ханство «саблею», он уже мыслил Сибирь как свою. То, что вначале осторожно проделали со статусом Касимовского ханства, а затем развили в случае с Астраханью, получило свое логическое завершение на примере Сибирского ханства. Полноценный, бывший еще формально независимым автономный татарский юрт, ханство, в понимании Москвы превратился в ее собственность.
Восприятие великокняжеской администрацией статуса московских «юртов», то есть владений, расположенных на территории Московского великого княжества-государства и принадлежавших высшей прослойке элиты позднезолотоордынского мира, прошло за период ХѴ-ХѴІ вв. длительную эволюцию. Из полунезависимых татарских государств под патронажем Москвы они превращались в средство материального содержания выезжих Чингисидов, а позже в московские «юрты» эволюционировали уже целые ханства, ставшие разменными монетами московского внешнеполитического ведомства: в течение двух веков между Москвой и татарским миром происходили драматические изменения. Некоторые современники в Степи оценивали головокружительное восхождение московского правящего дома как свидетельство того, что фортуна отвернулась от Чингисидов — пришел век новой династии:
В наших де и в бусурманских книгах пишетца, что те лета пришли, что русского царя Ивана лета пришли, рука ево над бусурманы высока613[147].
ГЛАВА ВТОРАЯ
ТАТАРСКИЕ АНКЛАВЫ И ПОЛИТИЧЕСКОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ МЕЖДУ МОСКВОЙ И СТЕПЬЮ
Как мы видели на материале главы 1, история взаимоотношений Москвы и татарского мира была весьма неоднозначной, и далеко не всегда ее можно свести к постоянным военным конфликтам. Вектор прагматического сотрудничества в этих отношениях явно присутствовал, и вариации этой кооперации были многообразны. Одной из форм ее были выезды татарской элиты в Московское государство, а незапланированным плодом этих выездов был институт «юртов» — «русско-татарских» городов, которые выступали как место постоянного или временного проживания и средство материального содержания выехавшего из Степи династа. Юрт был уникален тем, что позволял встраивать выезжающих из позднезолотоордынских государств татар в московское общество и государство, не меняя ничего в их структуре. Это было удобно и практично.
Несмотря на незапланированность и в некотором роде чужеродность данного института (его родиной была татарская Степь), он стал важным связующим звеном между татарским кочевым и московским оседлым мирами, точкой взаимосвязи их политических культур. Юрт вводил выезжих династов во внутреннюю политику Московского государства, так как они фактически начинали проживать на его территории, и в то же время он представлял Москву на внешнеполитической сцене, так как служил местом свободного отъезда и приезда татарской знати, иногда «тронным местом», неким аналогом «настоящих» татарских государств. В целом этот институт являлся одним из инструментов, включавших само Московское государство в позднезолотоордынский мир и его политическую культуру. Он был одним из «ворот», которые вводили Москву в татарскую Степь.
Данная глава штрихами обозначит то положение, которое юрты занимали во внутренней структуре Московского государства, их роль во внешней политике Москвы, а также те горизонты, на которые автора вывело изучение истории выезда и проживания на территории Московии представителей татарской элиты.
Параграф первый
ПОЛОЖЕНИЕ ТАТАРСКИХ «МЕСТ» В СТРУКТУРЕ МОСКОВСКОГО ГОСУДАРСТВА
Параграф представит читателю обзорный список городов, которые жаловались представителям татарского мира по приезду в Московское государство, позволит построить гипотетическую схему, согласно которой, по мнению автора, происходило военное, финансовое и административное управление этими городами выезжей татарской элитой[148], и в итоге обрисует неоднозначность их политического положения в «русском улусе», прослеживаемую даже по московским источникам.
