Практически сразу после того, как появилось финансирование и ресурсы, у группы Ольшанской, по словам Федора Васильевича "пошел результат". На конференцию во Францию ее, конечно, не пригласили, но Федор Васильевич привез ей с этой конференции дополнительные материалы, которые, после проверки, подтвердили еще одну часть ее выкладок.
Наступило лето. И вместе с ним — предстоял новый виток работы, который, собственно, подразумевался изначально.
От теории следовало потихоньку переходить к практике.
07
Москва — Домодедово
Гость
Выходить пришлось в пять утра, иначе к десяти можно было не успеть — поговаривали, что на малом шлюзе снова какие-то проблемы. Получилась этакая маленькая экспедиция — три катера, одиннадцать человек, куча приборов и оборудования. Ольшанская и двое ее сотрудников — бессловесный Миша и робкая хорошенькая Олеся — отправились в путь на маленьком старом катерке, взятом напрокат; Федор Васильевич, Скрипач, Ит и Данил с Ванечкой шли, разумеется, на "Ватерфорде", а последний катер, принадлежавший Александру Конашу, вез своего хозяина, врача-кардиолога, его закадычного приятеля и приглашенного со стороны нейрохирурга, которому за этот "эксперимент" был обещан солидный куш в виде путевки в ведомственный санаторий института.
Оборудование загрузили с причала на Яузе, сонно, до дрожи, зевая и ежась по утренней прохладной сырости, поднимающейся от воды. Затем сели в лодки сами и отправились. На шлюзе, как и предполагали, проторчали почти полтора часа, там заедала внутренняя створка, пришлось ждать, пока ее отклинят. В восемь были уже на Пахре, и стало понятно, что все в порядке, успеть получилось и можно слегка расслабиться.
Федор Васильевич сначала долго от этого мероприятия уклонялся. Почти две недели за ним хвостами ходили то Ит, то Скрипач, то Ольшанская. График, который они пытались подсунуть ему под нос, был по сути дела опровержением главной его идеи — о спонтанности появления гостей на этой точке. Согласно графику выходило, что на деле никакой спонтанности не было, а была четкая закономерность, парабола, спорить с существованием которой было чем дальше, чем труднее. Выведенная Ольшанской кривая доказывала то, что Федор Васильевич упорно не хотел видеть — все зафиксированные на точке появления гостей ложились в эту кривую, как серебряные ложки в бархатную коробочку. В конце концов он сдался, но при этом заявил, что если ничего не получится и гость не появится, пусть пеняют на себя. Все согласились пенять, на том и порешили.
Ит со Скрипачом примостились на корме "Ватерфорда". Настроение у них испортилось с самого утра — оба понимали, что придется сегодня увидеть и в чем участвовать, но выхода не было. Предполагалось сделать следующее: "встретить" гостя в момент выхода, попробовать оказать ему помощь и... поговорить, если получится. В том, что гость обречен заранее, они уже не сомневались — после увиденного в Центральном Парке и после разведки, которую провел Скрипач, оба поняли, что любой Контролирующий, попавший сюда, выжить шансов не имеет, помочь ему не представляется возможным.
Но при этом...
— Мы облегчим ему мучения, в крайнем случае. — Ит мрачно смотрел на воду, низкой волной вырывающуюся из-под борта катера. — То, через что я прошел... Рыжий, я врагу этого не пожелаю. Хотя бы потому, что это страшно. Это действительно страшно, поверь.
— Да верю я, о чем ты говоришь, — отозвался Скрипач.
— Он... не знаю, кого мы встретим, но он будет не один. — В голосе Ита звучало если не отчаяние, то что-то похожее. — И он не умрет так, как умер тот, в Штатах. До сих пор забыть не могу...
Скрипач потряс головой.
— Знал бы ты, скольких усилий мне стоило заставить себя не передушить эту мразь голыми руками, — на пределе слышимости сказал он. — Тела в Германию, а головы — в стеклянные ящики с формалином. Мы за двести лет работы всякое повидали, но чтобы такое...
О том, что увидел Скрипач в небоскребе, принадлежащем "Глобал транзит", они никому не рассказали. Решили пока что смолчать, и это оказалось правильно. Скандал, да еще и международный, им был совсем не нужен, самореклама — тем более, а информация... информацию можно было просто придержать до поры. Существовала вероятность, что она могла впоследствии пригодиться.
— Рыжий, больничная дама с макаронами — на тебе, — напомнил Ит. — Мы пойдем на точку, а ты шугани ее хорошенько, чтобы операционную подготовили. Возьми Данилу с Ванькой, пусть поиграют в армию. Заодно и повеселятся.
С Ванечкой после ранения на дамбе приключилась поистине сказочная история со счастливым концом. В больнице он пролежал долго, и к нему, конечно, наведывались Скрипач с Итом. Как-то раз с ними отправился Федор Васильевич, которого в тот день сопровождал Данил. Бледный, исхудавший Ванечка, одетый в застиранную больничную пижаму, перед их приходом имел разговор с врачом, который его вел, и чуть не плакал — однозначно инвалидность и, разумеется, никакой работы шофером в будущем. А это значит — прощай зарплата, прощай общежитие, прощай привычная жизнь. После больницы идти Ване было просто некуда. Дома нет, родителей нет, помочь, кроме Скрипача и Ита, некому... Данил, выслушав Ванину историю, прошептал "бедный", и на следующий день поехал к Ване сам — с полной сумкой гостинцев и словами утешения. И на следующий день тоже поехал. И дальше, до самого выхода Вани из больницы исправно ездил туда каждый вечер, как на работу. А потом, после выписки, забрал к себе — не так давно ему дали отдельную комнату в общежитии при институте, как перспективному сотруднику.
Федор Васильевич, Ит, и Скрипач наблюдали за этим стремительно развивающимся романом, не зная, что и думать. Подобное тут редкостью не было, такие пары даже в Загсах расписывали за милую душу, правда, сроком на три года, после чего требовалась перерегистрация. К слову сказать, Данил и Ванька расписались почти сразу, как начали жить вместе, но... уж больно быстро он возник, этот роман, и слишком быстро, по общему мнению, перешел от стадии гуляния за руку к ведению совместного хозяйства. Впрочем, пока что у Данилы и Ванечки все шло хорошо. Ваню, по просьбе Данила, взяли в штат — сначала лифтером, потом — лаборантом. По совместительству рукастый Ванечка начал чинить оборудование в лабораториях... Словом, настоящая счастливая история, в которой главные герои потом живут долго и счастливо.
Что самое интересное, после встречи с Данилой Ванечка совершенно успокоился. На подвиги его теперь не тянуло, и ни на кого, кроме Данила, он больше не смотрел.
— Да не нужен мне никто больше, что вы! — отбивался он от Ита и Скрипача, как-то раз приставшим к нему с расспросами неделикатного свойства и все еще настаивавших на его походе к специалисту. — Мне вообще теперь плевать, хоть все это хозяйство мне напрочь отрежут, я и не замечу. Он просто... самый лучший человек на свете. И не спрашивайте ничего, все равно объяснить не смогу.
— Ну, как знаешь, — развел тогда руками Ит.
— ...мне больше всего нравится формулировка, которую в Загсе произносят для таких, как они, — рассказывал потом Скрипач. — "Объявляю вас супругами на срок три года, и надеюсь, что вы одумаетесь, и в следующий раз примите правильное решение". Сдохнуть можно!.. Одумаетесь!.. Эти одумаются, как же. Скорее небо на землю упадет.
* * *
Катера причалили. Их быстренько разгрузили, и группа разделилась — Скрипач с Данилой и Ванечкой решительно направились к больничке, а все остальные потащили оборудование к точке. Расставили и подключили быстро, за полчаса — сказывалась практика. Потом в больничку пошли оба врача, им стало интересно, в каких условиях придется работать. Вернулись злые, долго ругались на грязь и плохой свет, но от задуманного никто отказываться не стал.
Потянулось ничем не заполненное ожидание, пустые минуты, нудные и скучные. Скрипач слонялся взад-вперед вдоль площадки, Ит сидел на коробке из-под здоровенного регистрационного устройства, которым заменили слишком простой для поставленной ныне задачи "шельмах", Роберта с Мишей и Олесей о чем-то тихо переговаривались, окончательно подстраивая приборы, а Федор Васильевич вполголоса обсуждал с Конашем преимущества "Ватерфорда", который до сих пор был в институте притчей во языцех. К затее с гостем оба относились скептически.
Ванечка и Данила, которым была отведена в экспедиции роль такелажников и подсобных рабочих, стояли неподалеку, держа наготове позаимствованные в больнице носилки, а оба врача неторопливо открывали прихваченные все в той же больнице тревожные чемоданчики — на всякий случай решили подстраховаться.
В десять ноль три зарегистрировали первую "ноту" в секторе "на четыре часа" (для удобства площадку поделили на 12 секторов, по аналогии с циферблатом), еще через три минуты площадка стала вибрировать вся, впрочем, в отличие от площадки в Центральном парке, звук был не слышным. Федор Васильевич прекратил разговор с Конашем, подошел к Ольшанской и произнес:
— Похоже, вы все-таки были правы, коллега...
Роберта даже головы не подняла от прибора.
— Гармонические колебания, — произнесла она. — Олеся, что у тебя?
— Идет увеличение удаления от положения равновесия.
— Миша?
— Уменьшение периода... сейчас, подождите... Берта, тут явно прогрессия, потом надо будет посчитать...
— Частота?
Миша пересел к спектроанализатору, стоящему рядом.
— Шестнадцать герц, больше не поднимается. Три дБ.
...За этот анализатор шла тихая война между тремя лабораториями. Стоил он, по словам его отчаянно вожделевших, как чугунный мост. Его год никому не давали. А достался он Ольшанской. После этого ей под дверь кто-то положил дохлую белую мышь...
Ит и Скрипач во время этого разговора не отрываясь смотрели на пустое каменное поле. К исходу десятой минуты, когда Ит почувствовал, что его начинает трясти от напряжения, пришел тот самый звук, который они уже слышали в Центральном парке. Не менявшаяся частота стала стремительно подниматься, точно так же, как тогда, снова пришла головная боль — Ольшанская произнесла цифру, шестьдесят герц, потом физиологи подтвердили, что эта частота именно так на организм и действует — и снова в пространстве лопнула туго натянутся басовая струна.
— Ну что? Теперь вы мне верите?
В метре над поверхностью площадки возникло тело и мягко опустилось на камни. Ит и Скрипач, забыв обо всех предосторожностях, первыми бросились к нему. Секунд через тридцать подбежали остальные.
"Сколько же крови, — обреченно думал Ит, глядя на истерзанного переломанного человека, лежащего перед ними. — И насколько это хрупкая штука — тело..."
— Ребят, отойдите, — приказал кардиолог.
Оба врача споро принялись что-то делать с лежащим перед ним человеком, в воздухе резко и остро запахло спиртом...
— Данил, давайте носилки сюда! — приказал Федор Васильевич. — Поживее!.. Ну, что скажете? — спросил он у врачей.
— Если сейчас удастся остановить кровотечение, несколько часов, может, и проживет. Хирург замылся, операционная готова, — отозвался кардиолог. — Сердце пока что тянет.
— Вы его обезболите? — поинтересовался до этого момента молчавший Скрипач.
— Конечно, — заверил врач. — Мы же договорились. Мучиться он в любом случае не будет. Но вот по поводу сознания... Владимир, что скажете?
— Сейчас — ничего. — Нейрохирург поднялся с колен, отряхнул брюки. — Сначала стабилизируйте, потом — рентген, а потом уже попробую что-нибудь сделать... если получится.
Ит с уважением посмотрел на него и кивнул.
— Правильный подход, — одобрил он вполголоса.
— А иначе нельзя, — с достоинством ответил нейрохирург. — С чего бы мне раздавать авансы? Не вижу смысла обнадеживать заранее.
— Ит, скажите, а... кто это? — Федор Васильевич кивком указал на тело.
Для того, чтобы ответить, Иту пришлось собрать волю не просто в кулак, нет. Внутри, в самой глубине души, что-то сжалось до дрожи, до судороги, и пришлось приложить немало усилий, чтобы голос звучал спокойно. Как обычно.
— Это — Сэфес, — негромко сказал он. — Как мы и предполагали.
* * *
Следующие три часа делать оказалось совершенно нечего. Сначала собрали оборудование, потом проводили до катера Олесю и Мишу (сама Ольшанская решила остаться), помогли погрузить приборы, а потом снова наступило пустое время. У Роберты оказался с собой термос с чаем и пакет с бутербродами, но ели эти бутерброды только она да Федор Васильевич — Данил и Ванечка, с разрешения шефа, отправились в Домодедово, а Ит и Скрипач есть, конечно, не могли, им было не до того.
— Скажите вы мне, все-таки, что такое эти Сэфес? — спросил Федор Михайлович, когда с бутербродами было покончено.
Ит, до этого молча сидевший рядом на лавочке и старавшийся ни о чем не думать, помедлив, решил все-таки ответить.
— Сэфес, равно как и Безумные Барды — это Контроль, — начал он. — Сложнее всего объяснить, что именно они контролируют. Но можно, пожалуй, провести аналогию, в связи с работами Роберты Михайловны. Вселенная, вся вселенная, любая вселенная, организуется по вполне определенному принципу. Этот принцип, причем, действителен он для существ, сходных с нами, с нашим уровнем сознания и восприятия, заключается в том, что планетные системы организуются в так называемые сиуры, двенадцатеричные построения, каждое которое из которых состоит...
— Из двух гексов, — Ольшанская кивнула. — Находящихся в противофазе.
— Совершенно верно, — согласился Ит. — Если взять за аксиому то, что сделала Роберта Михайловна...
— Имеется в виду, что каждая точка гекса будет иметь сходные характеристики, — вставила она.
— Верно. Так вот, если взять это за аксиому, то можно сказать, что сеть площадок — это аналог какого-то фрагмента той Сети, которую организуют системы Контроля.
— С этим понятно, — Федор Васильевич потер висок. — Но вы пока что не сказали, кто они непосредственно...
— Я как раз к этому подхожу. Сэфес и Барды — это существа, обладающие высокой толерантностью к Сети и способные реорганизовывать угловые точки гексов. — Ит задумался. Он пытался упростить тему по максимуму, но выходило все равно сложно, и он начал сомневаться, поймет его Федор Васильевич, или нет. Ольшанская — поняла. Но то Ольшанская... — Обобщенно говоря, тот человек, который сейчас на операционном столе, при желании мог бы включить, к примеру, эту площадку в гекс, к которому принадлежит площадка в Нью-Йорке, а ту площадку присвоить этому гексу.
Федор Васильевич нахмурился. Задумался. Почесал переносицу.
— Интересно... — пробормотал он. — Так вот почему они... Не может этого быть.
— О чем вы? — напрягся Ит.
— Потом расскажу. Дело в том, что сказанное вами как-то неожиданно соотнеслось с тем, что...
— Может быть, вы все-таки скажете? — подошедший незаметно Скрипач говорил с явным раздражением.
