Записки неинтересного человека (часть 1)

Просто возраст был такой: голова еще дурная, а руки уже чешутся...

Про институт

Как меня, исключая из комсомола, вдруг захотели принять в партию

В МАИ, где я учился, была система кураторов — активных комсомальчиков и комсодевочек второго курса назначали как бы "поводырями" над группами первокурсников. Я не очень понимаю, куда слепой поводырь может привести толпу слепых, но таков уж был новаторский почин. А как помните, почины у нас — ох! — как любили!

Был и я таким "дядькой" у младшего курса. В группе этой были и два друга, про которых я уже писал — Лёньчик Зайдман и Фелька Фишбейн. Однажды на очередном собрании группы мне рассказывают историю, которой был возмущен весь первый курс.

Учился на курсе Пегов, сын Заместителя Председателя Верховного Совета СССР Николая Михайловича Пегова. Иначе говоря, старший Пегов был, как тогда шутили, "самый главный после Ворошилова".

Так вот, сын Пегова получил на первой же сессии три двойки на четырех экзаменах. По существовавшему положению, двух двоек было достаточно для отчисления за неуспеваемость. Однако сыну Пегова деканат разрешил пересдачу всех трех предметов, и за два дня он их пересдал, причем на четверки, а один — даже на пятерку! Добро пожаловать, товарищ Пегов-младший! Welcome to the club, как говорят американцы.

Одновременно с ним такие же три двойки получил сын уборщицы нашего Радиотехнического корпуса МАИ. Того отчислили, не моргнув глазом.

Меня это тоже возмутило, как и моих младших друзей, и в очередном номере курсовой стенгазеты я поместил "Открытое письмо Заместителю Председателя Верховного Совета СССР тов. Пегову Николаю Михайловичу". Как я, по-моему, уже писал, газета выходила каждую неделю (учиться мне было некогда).

В газету я приклеил машинописную копию, а первый экземпляр письма у меня хватило ума послать по адресу: "Москва, Кремль, тов. Пегову Н.М. (лично)". В письме, воздав, естественно, в начале должное "одному из выдающихся деятелей нашего государства", я, взяв быка за рога, дальше написал, что деканат и партбюро радиофакультета МАИ подрывают его, товарища Пегова, незапятнанную репутацию. Потом я описал вкратце ситуацию и закончил словами, что справедливость требует, чтобы сын уборщицы и сын Зампреда Верховного Совета имели равные права: либо оба должны были быть исключены, либо сыну уборщицы нужно разрешить пересдачу двоек, как это разрешили его сыну. Иначе, мол, в невыгодном свете ставят вас, уважаемый Николай Михайлович.

Повесил я газету утром, а уже к середине дня у нее побывали толпы студентов, включая и тех, которые учились на других факультетах в других корпусах. Не знаю, как институт, но уж наш факультет загудел. Кончилось тем, что около девяти вечера того же дня ко мне домой ввалились девчонки из моей группы. (А жил я рядом с институтом, минут 10 ходьбы.) Сказали, что меня срочно вызывают в партбюро факультета. Сознаюсь, что на душе стало мерзко, как у того лихача, который сорвался с горной дороги со словами: "Доездился, му$#@ак!" Но, виду я не подал — что лучше бравады в такой ситуации? Я сказал им, что пошли бы они куда подальше со своим партбюро, а я уже разделся и собираюсь спать.

Наутро вместо лекций я попал на экстренное заседание партбюро, где меня клеймили за неуважительное отношение к "выдающемуся деятелю партии и советского государства". Было объявлено, что в пятницу на открытом комсомольском собрании будет рассматриваться вопрос об исключении меня из рядов славного Ленинского отряда той самой молодежи, которая говорит "Есть!", когда партия говорит "Надо!". На душе было погано... Ну, скажите по чести, кому она нужна, эта справедливость? Из комсомола исключат, из института автоматом отчислят. Жизнь сломана...

Через день на факультете появляется объявление: "Завтра, такого-то числа состоится открытое партийное собрание. На собрании будет присутствовать тов. Пегов Н.М." (Партсобрания тогда проходили по четвергам, который одновременно был и "рыбным днем" — новшество, которое Хрущев ввел, поскольку мяса на пять рабочих дней в стране не хватало.)

Это известие о партсобрании с присутствием "самого" Пегова повергло меня в еще большее уныние, хотя я и старался не подавать вида. Но сами понимаете, смертнику трудно показывать веселость за день до казни. Мне все, молча, сочувствовали...

Наступил день собрания... Наступил час собрания... Началось собрание... Бурными, долго несмолкающими аплодисментами, стоя, весь зал в едином порыве приветствовал "выдающегося деятеля партии и советского государства". Только что не кричали с перехваченным от энтузиазма голосом что-нибудь типа: "Да здравствует наша родная коммунистическая партия!" или "За Родину! За Сталина!".

Предоставили сразу же слово Н.М. Пегову. Вышел интеллигентный, усталый человек и начал сразу, взяв быка за рога, а меня, извините, за яйца: "Присутствует здесь товарищ Ушаков?" Все замерли. Я с трудом поднялся, не чувствуя под собой ватных ног...

"Огромное вам от меня спасибо, товарищ Ушаков!" Все с облегчением выдохнули разом. После небольшой паузы, видно было, что и Пегов волнуется, он рассказал, что жена у него умерла во время войны, оставив его с двумя малыми пацанами. Он воевал, детей в конце войны определили в Нахимовское училище в Ленинграде.

— Я много упустил в воспитании своих детей. — Говорил Пегов, явно волнуясь. — К сожалению, многие, стараясь мне помочь, оказывали медвежью услугу: покровительствовали моим сыновьям, портя их и ставя меня в неудобное положение.

Товарищ Ушаков совершенно прав: отношение к студентам не должно зависеть от того, кто у них родители. Если мой сын заслуживает исключения, его нужно исключать, как и сына уборщицы. Если же моему сыну дали возможность пересдать экзамены, такая же возможность должна быть и у сына уборщицы. Но то, что было сделано — было сделано неправильно.

Я хотел бы пожелать вам, чтобы все вы были такими же честными и принципиальными, как ваш товарищ. — Он посмотрел в мою сторону. — Спасибо вам еще раз, товарищ Ушаков.

Вот уж тут зал воистину взорвался шквалом оваций... А я думал про себя: "Уважаемый Николай Михайлович! Нет, дорогой Николай Михайлович! Как же вовремя вы отреагировали на мое письмо, зная наши советские порядки экстренного отсечения враждебных голов! Ведь завтра пятница, завтра уже свершился бы общественный суд надо мною. Спасибо вам, спасибо!" Но все это я произносил про себя. На кого я был в это время похож — не знаю.

Естественно, руководство факультета вняло словам Пегова: сыну уборщицы дали пересдать все экзамены, которые он все и пересдал. Правда, исторической правды ради, надо сказать, что он потом все равно нахватал груду двоек и был отчислен...

Сразу после этого собрания меня окружили члены партбюро:

— Игорь, пиши заявление в партию! Ты честный, принципиальный человек! Такие нам в партии нужны!

— Подождите, завтра же меня исключают из комсомола...

— Ерунда! Какое исключение? Кого? Тебя? Ха-ха! Пиши заявление.

— Я не чувствую себя готовым к такому шагу...

Замечу, что партия вела себя, как обиженная девушка, которая уже легла, а ею не воспользовались: больше она, слава богу (или — слава КПСС?) в институте мне не предлагалась.

* * *

Кстати, Пегов-сын после первого курса был переведен в какой-то другой ВУЗ. Как потом рассказывали, его вечно спасали в критических ситуациях именно таким образом. В Нахимовском училище, где он учился, начальство назначило его знаменосцем на параде Дня Победы на Красной Площади. Обычно эта честь доставалась всегда лучшему курсанту училища из выпускников. Но Пегов-сын таковым не был, поэтому остальные курсанты взбунтовались, но были, естественно, проигнорированы. Тогда в ночь с восьмого на девятое мая Пегову-сыну устроили "темную", да такую, что бедолага едва мог передвигать ноги, а морда уж больше кирпича не просила. Его бенефис в качестве знаменосца не состоялся...

После этого инцидента идти учиться дальше в Военно-морскую академию Пегову-сыну расхотелось. Пошел в МАИ. А там, как видите, опять казус...

Про работу

Мой друг из КГБ, или Париж стоит обедни

Это было в НИИ Автоматической Аппаратуры, когда, по-моему, толком даже не понимали разницы между словами "автоматический" и "автоматизированный". Проектировали мы секретную-пресекретную систему автоматизированного управления нашими миролюбивыми МКБР. (Для непросвещенных: МКБР — это межконтинентальная баллистическая ракета.)

Кто из инженеров военно-промышленного комплекса, работая над проектом, думает о его каннибальской сущности? Кто из военоначальников, передвигая цветные фишки по карте стратегических действий думает о реальных смертях? Никто! Так уж устроена жизнь...

Проект был, действительно, с технической точки зрения очень интересным: сложнейшая система с массой инженерных находок. Только что закончились испытания: в большом зале на демонстрационном табло, представлявшем собой огромный экран, составленный из маленьких люминесцентных панелек, сменялись карты различных районов США, на которых электронным путем высвечивались различные военные цели — объекты будущих ответных или превентивных ударов славных советских ракетных войск. На отдельном табло светились номера подземных пусковых установок с номерами целей, на которые они были нацелены...

Кстати, у каждой ракеты было по три возможных направления удара: одно, естественно, на логово мирового империализьма, второе — на англичан, немцев и разных прочих шведов, а третье ... Угадайте с трех раз? Нет, нет и нет! Конечно же на наших бывших лучших друзей — коммунистический Китай!

Вечером намечалось ужасно секретно совещание с представителями Генштаба, на которое был приглашен и я — надежность рассматривалась очень важным фактором.

Подхожу к кабинету директора, где собирается совещание. У двери — начальник Первого отдела со списком: отмечает приходящих и забирает для регистрации справки допуска к секретной работе. Я встал в небольшую очередь. И как раз почти в тот момент, когда я собирался протянуть свой допуск для регистрации, подходит ко мне наш институтский кагебешный куратор и обращается ко мне:

— Извините, вы — товарищ Ушаков?

— Да...

— Можно вас на минуточку?

— Конечно. — Сказал я, выражая почти искреннее недоумение.

Дело в том, что это у нас этим куратором была такая игра. Поскольку я был выездной, я был на поводке у КГБ: каждый раз перед очередной поездкой, в отличие от простых смертных, которых вызывали только в Выездной отдел ЦК, со мной встречались также и "представители" КГБ. (А может, и всех таскали туда же?)

Первая встреча произошла так: ко мне в институте подошел симпатичный паренек лет 24-25, представился достаточно внятно, но с некоторыми недоговорками, и сказал, что со мной "хотят побеседовать" в связи с моей поездкой в Канаду (дело было в 1964 году). Мне назвали номер в гостинице "Метрополь", куда я должен был придти к определенному времени.

(Господи, а не разглашаю ли я военных тайн? Я же подписку давал, что сам факт моей работы в секретной организации является секретом! Господи, образумь, просвети и защити меня, грешного!)

В номере, кроме Валеры (так условно назовем куратора нашего Института), были еще двое. Имена у всех, с кем я встречался, были безликие, впрочем, как и их лица: Николай Николаевич, Петр Иванович, Алексей Петрович... Ну, ни одного Тимофея Архиповича или, не дай бог, Бенциона Соломоновича!

Беседы были ужасно содержательные и все похожие одна на другую, как близнецы, пожалуй, даже больше — как яйца одного помета. "Вы понимаете ту степень доверия, которую мы вам оказали..." "Вы не должны забывать, что вы — носитель важных государственных тайн..." "Помните, что наши глаза всегда следят за вами..." Иначе говоря, не говорили только, что по утрам полезно чистить зубы.

Так вот, при этом мне было также сказано, что о наших встречах никто не должен знать. (Читатель, ты — первый, кто об этом узнал, кроме моей жены, моих детей и некоторых очень-очень близких друзей). Более того, было объяснено, что факт моего знакомства с Валерием — это тоже тайна, о которой не должны знать даже работники Первого отдела Института.

После этого длинного, хотя и необходимого отступления, вернусь к разговору с Валерой.

— Давайте отойдем, чтобы не мешать регистрации. — Сказал мне Валера.

Мы отошли в конец коридора, и Валера мне сказал:

— Игорь, ты что, очумел? Тебе завтра лететь в Америку, а ты идешь на это совещание! Да тебя после него не выпустят даже за пределы Садового Кольца! Скажись больным: мигрень, сердце, понос — что угодно! Уезжай домой!

Я послушался и по сию пору глубоко благодарен Валере за совет, да и вообще за нашу добрую дружбу. Последнее, видимо, вызовет вопрос: как же это так — дружба с кагэбистом? А вот так! Жизнь есть жизнь. Она раскидывает нас не всегда по тем местам, где бы мы хотели оказаться. Просто в любом месте, в любой должности можно оставаться порядочным человеком.

А разве вам не приходилось видеть сволочей и подонков в "нормальной среде"?

Перед своей третьей поездкой, кажется, во Францию (а ездил я только по "валютным" странам: а чему можно было научиться у наших меньших братьев-демократов?), во время очередной встречи с Валерой, я ему сказал: "Ты разрешаешь мои загранпоездки, ты наверное, переживаешь из-за этого: Кто я? Что я? Не подведу ли тебя? Приходи ко мне в гости, познакомься с моей семьей, узнай меня получше. Тебе будет проще".

Мы встретились. Потом и мы с женой побывали у Валеры дома, познакомились с его женой и маленькой дочкой. Такие контакты продолжались, хотя и не бурно. Дважды я ездил с Валерой на охоту в подмосковные леса. Дичь не попадалась, но мы по вечерам хорошо пили, а утром он палил по деревенским воронам, которые крали у хозяев цыплят. Но вы, наверное, знаете, что вороны хитрые бестии, и подстрелить их практически невозможно — они четко чувствуют безопасное расстояние.

Из-за границы я привозил мелкие подарочки Валериной дочке, но это были не взятки, а обычные знаки внимания друзьям: я и другим детям моих друзей привозил всякую необычную чепуху — солдатиков, куколок, брелки.

Однажды вечером Валера позвонил:

— Игорь, не можешь приехать в гостиницу "Россия"?

Я приехал. Оказывается, Валера давно рвался на оперативную работу, и ему устроили тест: послали приманить какого-то иностранца "на живца". Валера играл роль геолога-сибиряка, ходил в унтах и меховой безрукавке. Сказал мне, что второй день ждет, но никто на него, как ожидалось, не выходит. Скучно, вот он и позвал меня. Сходили с ним в ресторан — ему это было нужно для "роли". Поели-попили на халяву.

А спустя какое-то время с Валерой произошла крупная неприятность. Из второго курируемого Валерой ящика сбежал на авиасалоне в Ля Бурже Главный Конструктор, доктор наук, профессор, Лауреат Госпремии по фамилии, кажется, Федосеев. Когда его оформляли, Валера — как он мне рассказывал впоследствии — написал свое отрицательное мнение относительно этого командирования, а сам ушел в отпуск. Федосееву очень хотелось поехать, у него были высокие связи с "волосатыми руками": аж сам Министр Электронной промышленности Александр Иванович Шокин дал в ЦК личное поручительство за него.