| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
— Хорошо, оставьте это, я ознакомлюсь, чуть позже. Я вас более не задерживаю...
— Благодарю, Ваше Величество.
Я присела в реверансе, развернулась и вышла из личного кабинета Его Величества короля Франции Луи, четырнадцатого этого имени, так же как я это делала дважды в неделю последние пятнадцать лет. До меня эту службу возглавляла моя мама, графиня де Ла Фер. А кто возглавит после меня пока не ясно, впрочем, каждый и каждая, из списка переданного мною Его Величеству успешно справится с этой работой. Если конечно этот жадный до ненасытности идиот Мишель Ле Теллье (Michel Le Tellier), канцлер и военный министр, не подомнет и эту службу под себя, так же как он уже подмял под себя много других департаментов и министерств, помимо своего военного. Одна надежда — Мишелю Ле Теллье уже за восемьдесят, он на двадцать лет старше меня и он недолго будет оставаться на занимаемом посту. Хотя, к моему величайшему сожалению он еще очень крепкий старик и может коптить небо еще лет пять, десять или даже дольше. Может все же мне стоит помочь Всевышнему прибрать его к себе? Я очень сожалею и ругаю себя за то, что не сделала этого еще несколько лет тому назад. А сейчас, сейчас уже поздно. Я должна признать — я проиграла. Да ладно бы, если бы проиграла только я, но поражение потерпела вся Франция, и это поражение намного хуже, чем поражение в проигранной битве или войне.
Дело в том, что 17 октября 1685 года Людовик XIV подписал в Фонтенбло эдикт об отмене Нантского эдикта, изданного еще его дедом, Анри IV, объявленного при подписании неизменным и неотменяемым. Эдикт Фонтенбло окончательно лишил французских гугенотов всех прав. Документ этот был составлен канцлером и военным министром Мишелем Ле Теллье, а 30 октября я убила этого старого дурака. Жалею только о том, что не сделала сие лет десять тому.
О нем потом говорили: 'Ле Теллье всегда был вежлив и честен, а имея ум быстрый и вкрадчивый, говорил всегда с такой скромностью, что его полагали во всём более сведущим, чем это было на самом деле. Смелый и предприимчивый в государственных делах, твёрдый в исполнении задуманного и неспособный поддаваться страстям, которые всегда мог обуздать, он был верен в житейских отношениях, много обещал, хотя мало делал, и никогда не пренебрегал своими врагами, как бы ничтожны они ни были, а всегда старался поразить их скрытно'.
Не знаю, кто и где увидел признаки ума у этого тупого солдафона. Ле Теллье был хитер, коварен, подл и главное умел льстить Его Величеству, называя короля непобедимым полководцем и великим воителем. Но в чем величие, если Франция непрерывно воюет все эти годы, ее армия увеличилась многократно, в ней уже более трехсот тысяч солдат, а территориальные приращения и трофеи мизерны? За все эти годы Ле Теллье удалось отвоевать у соседей меньше, чем это сделали мы, присоединив мятежную Каталонию, всего-то парой росчерков пера! А ведь тогда во всей французской армии не насчитывалось и пятидесяти тысяч!
Ле Теллье, этот старый солдафон, как и все солдафоны, умел только тратить и транжирить. Он бездарно транжирил все — оружие и амуницию, порох и свинец, а главное людей! Как-то раз, докладывая об очередной своей пирровой победе в битве, в результате которой Франции достался клочок земли меньшей площади, чем аптекарский огород моего врача, мэтра Антуана, Ле Теллье назвал потери армии и сказал что это сущая ерунда и пустяки, новых солдат дамы еще нарожают, а потерянные пушки и мушкеты вообще не стоят упоминания. То, что мужчины не понимают чего стоит женщине выносить и родить ребенка, это я еще могу понять, но все умные мужчины, которые если и не занимаются делами хозяйственными сами, то хотя бы контролируют своих управляющих и понимают что пушки и мушкеты не появляются из ниоткуда сами по себе. Но этот солдафон никогда не занимался хозяйством своего поместья.
Он не имел ни малейшего представления о том, как ведутся дела, кто и чем занимается. Ле Теллье не хотел ничего слышать о том, что гугеноты, став самой образованной частью французского общества, создали множество мануфактур, банков, верфей и многое, многое другое. Гугеноты самые образованные в том числе еще и потому, что их основатель, Жак Кальвин сказал 'Каждый и каждая обязаны самостоятельно читать Библию!' А среди католиков, даже дворян, не смотря на все многолетние усилия урсулинок, и мои в том числе, грамотных не более четверти. Большинство дворян просто не хочет ничего изучать. Не говоря уже про презрительное отношение французского дворянства к мануфактурам, ремеслам и науке, поощряемое королем и закрепленное в законах. А гугеноты ко всему этому, к образованию и науке, к ремеслам и мануфактурам, не только относятся более чем положительно, они все это развивают. И вот теперь гугеноты покидают Францию, увозя с собой деньги, умения и навыки, ум и знания. И боюсь, что кроме всего в сердцах гугенотов остается еще и желание отомстить Франции за все. Об осаде Монтобана, и тем более о трагедии Ла Рошели они помнят.
Я, и не только я, пытались убедить Его Величество не делать этого, не совершать это преступление против Франции, не только не подписывать этот антигугенотский эдикт, но и вернуться к изначальным условиям Нантского эдикта, отменив все ограничения для гугенотов, введенные в предыдущие годы. Я много раз говорила королю:
— Ваше Величество, поймите же наконец, вы не унаследовали Францию от вашего отца, вы одолжили Францию у ваших потомков!
И еще очень много чего, приводя все возможные доступные доводы. Но увы, король поступает по своему, не слушая доводы разума.
И это все он делает якобы ради славы и величия Франции. Потому эдикт Фонтенбло подписан, и гугеноты покидают Францию. До Рождества уехало более двухсот тысяч гугенотов. Гугеноты бегут из Франции ко всем соседям — в Швейцарию, в основном в Женеву, в Англию, в германские земли, в Голландию и даже не в соседние страны, а в далекую Азию, в дикую Московию! Меньшая часть гугенотов, что называется, наступив себе на горло, решилась отречься от своей веры, перейти в католичество ради того, что бы остаться во Франции и сохранить свои мануфактуры, ремесла и другие дела. Но увы, их все равно разорили, только несколько позже, и они тоже покинули Францию через несколько лет. Эти гугеноты покидали Францию, сохранив в своих сердцах злобу и желание отомстить.
Увы, мне и Франции, новым военным министром стал сын Ле Теллье, Франсуа-Мишель, маркиз де Лувуа. Этот молодой солдафон еще хуже отца. Презирая другие нации, уверенный в силе Франции и в ее праве увеличивать свои владения за счёт соседей, он еще больше поощряет наклонность короля к завоеваниям. Большим цинизмом в применении насильственных средств отличается вся его политика по отношению к 'воссоединениям'. Во время войн Лувуа лично вырабатывает планы операций и руководит действиями армии письменно или же лично, не считаясь с объективной обстановкой, сопровождая короля. При этом у него часто происходят столкновения с полководцами, не желавшими его вмешательства и оскорблявшимися его, хммм.... так называемым, 'гордым' обращением. Поэтому реальных побед у нас нет, а то, что называют 'победами' придворные лизоблюды, хуже поражения, а не то что пирровой победы. Лувуа очень быстро поссорился со всеми, в том числе и с мадам де Ментенон, морганатической супругой короля, так что я надеюсь, что он тоже скоро умрет. Но боюсь, что история повторится и новым военным министром станет Ле Теллье — внук, Луи Франсуа Мари, маркиз де Барбезье, и все станет еще хуже.
Итог всей этой политики семейства Ле Теллье ужасен: более трех четвертей расходов казны уходит на армию и войну! Государственный долг уже вплотную приближается к миллиарду ливров, это притом, что королевские сборщики налогов собирают ежегодно не более пятидесяти миллионов. Франция — страна банкрот. Пока был жив Кольбер, ему еще хоть как-то удавалось сдерживать растущие аппетиты Ле Теллье, но Кольбер давно покинул этот мир, сказав перед смертью о короле так: 'Если бы для Бога я сделал столько, сколько сделал для этого человека, я был бы спасен два раза, а теперь я не знаю, что со мной будет!'.
Кольбер своим меркантилизмом мешал глупому, упрямому и тщеславному монарху творить безумства и делать глупости, потому в итоге король решил избавиться от Кольбера, сделав это самым подлым образом. Во время обсуждения расходов на строительство Версаля Луи XIV при всем совете министров резко отчитал Кольбера. Король заявил, что закупаемые министром материалы обходятся казне подозрительно дорого, и напрямую добавил: 'Здесь кроется какой-то подлог'. Для Кольбера, который более двадцати лет фанатично и честно выстраивал экономику Франции, публичное обвинение в мошенничестве от любимого монарха стало смертельным ударом, и его хватил апоплексический удар. Из зала заседаний королевского совета Кольбера вынесли в полуобморочном состоянии, после чего у него началась тяжелая нервная лихорадка, от которой он уже не оправился. Поскольку Кольбер был 'неблагородного' происхождения (он сын купца), придворная аристократия с радостью поддержала его опалу, а доведенный налогами до нищеты народ винил в своих бедах именно министра финансов, а не короля. В итоге вскоре Кольбера хоронили под покровом ночи и под охраной мушкетеров, которых я прислала, чтобы толпа не растерзала его гроб. В тот день я похоронила лучшего друга.
Получить отставку оказалось просто. Но просто только потому, что я давно к этому готовилась, а после смерти Кольбера я стала усиленно демонстрировать свою старость и дряхлость — стала сутулиться, ходить очень медленно, хромая и опираясь на трость. Из внешних проявлений возраста у меня только седина, а о том, что внутри моей трости спрятана шпага, знает только мой мастер, который эту трость изготовил. Я по-прежнему выстрелом из пистолета могу погасить свечу в дюжине ярдов от меня, да и фехтую даже лучше чем в молодости — опыт большой, плюс приобретенное хладнокровие. Но должна признать — для того чтобы после поединка восстановить нормальное дыхание и успокоиться мне требуется больше минут, чем во времена Фронды, будь она трижды проклята.
Не я одна понимала, к какому печальному итогу приведет Францию такая политика короля.
Октябрь, 1690 года.
Париж, Королевская площадь.
Я только что получила известия из действующей армии: мой возлюбленный Франсуа погиб в пустяшной, мелкой стычке возле нижнесаксонской деревушки Лезе. Какая жестокая насмешка судьбы — Франсуа прошел ад осады Арраса, без единой царапины успешно воевал с Фрондой Принцев, побеждал в Битве в Дюнах, и в нескольких других больших битвах, но погиб в пустяковой стычке за мелкую деревушку, которая меньше чем любая из наших ферм. Я была безутешной.
Да, я понимаю, что моему возлюбленному незадолго до гибели исполнилось семьдесят три года. Люди в его возрасте и в его должности сами под пули давно не лезут, а многие и в мирных условиях не доживают до такого возраста, но все же, все же...
( https://www.youtube.com/watch?v=l5FH3rRNARg )
Я была безутешна, и в какой-то миг у меня даже стали возникать желания уйти в след за любимым. Но внуки меня удержали от сотворения этого греха.
А вскоре началось то, что я первоначально сочла глупой и неуместной шуткой — к Рождеству меня стали осаждать женихи! Ко мне, семидесятилетней старухе, стали свататься молодые люди, которым едва ли больше тридцати лет, или столько даже еще и не исполнилось! Да что там за тридцать, некоторым едва перевалило за двадцать.
Первым, именно в канун Рождества ко мне заявился свататься виконт де Вард, внук того самого маркиза де Варда, который стремился сделать своей любовницей мою маму в далеком 1627 году. Я отказала ему достаточно резко, но в пределах формальной вежливости:
— Ваше бескорыстие, виконт, меня пугает. Je crains, Monsieur, что моя скромная персона будет лишь обузой для ваших амбиций. Вы заслуживаете гораздо более молодой и легкой судьбы, не обремененной моим прошлым. Прощайте!
Я решила, что в Париже мне более оставаться не следует, но я ни как не могла решить что мне делать дальше — вернуться в мой родной Монфланкен или в Ла Фер, и заняться воспитанием младших внуков и первых правнуков.
Но в Рождество женихи зачастили ко мне как некогда к Пенелопе. Вот же нахалы, ничего святого для них нет, ничто их не смущает и не отвращает — ни мой возраст, ни то, что я овдовела совсем не давно, а традиции предписывают соблюдать траур два года. Они знают, что формально я теперь одна из самых богатых невест Франции, и кроме этого их ничто более не интересует.
— Le mariage est une charge que j'ai déjà portée. Aujourd'hui, je préfère garder ma liberté plutôt que de contracter une nouvelle alliance, si flatteuse soit-elle. ('Брак — это бремя, которое я уже несла. Сегодня я предпочитаю сохранить свою свободу, нежели заключать новый союз, каким бы лестным он ни был').
Это я сказала второму, и третьему, и всем последующим.
Следующих женихов я не запомнила, а вот восьмой или седьмой (Или это был уже десятый? Ах, не помню, я их не считала!) молодой человек, был чем-то похож на одного из моих внуков, и одет он был скромно, почти как гугенот, но со вкусом, и поэтому он показался мне милым. Он заявился ко мне через год после смерти моего любимого Франсуа, осенью 1691 года. Так же меня до глубины души тронула его честность в странном сочетании с наглой вызывающей развязностью на грани откровенного хамства, за которое я могла бы и убить. Этот молодой человек, сразу сказал, что сватается ко мне по совету своей сговоренной невесты ради наследства, каковое они надеются получить весьма скоро. Как ни странно, но его нахальная прямота и честность разогнали мою тоску, и я впервые за целый год смогла рассмеяться, что весьма удивило моего гостя. Похохотав, я сказала этому честному молодому человеку:
— Послушайте, шевалье. Во-первых, я слишком стара, чтобы покупать себе сына. Monsieur, je suis touchée par votre démarche, mais j'ai passé l'âge d'avoir un époux; tout au plus pourrais-je. Вот что я вам могу сказать — это предложить роль сына, но у меня уже есть наследники, и не только сыновья, их у меня трое, но и внуки. Mon cœur et ma fortune restent fidèles à la mémoire de mon défunt époux. Je ne saurais profaner son héritage en le transformant en dot. (Месье, я тронута вашим шагом, но я вышла из того возраста, чтобы иметь супруга; максимум, что я могла бы вам предложить — это роль сына, но у меня уже есть наследники. Мое сердце и мое состояние остаются верны памяти моего покойного супруга. Я не могу осквернить его наследие, превратив его в чьё-то приданое).
Он встал, явно намереваясь откланяться, но я приказала ему остаться.
— Сядьте в кресло и выслушайте до конца внимательно то, что я хочу вам сказать... Немного поколебавшись, он выполнил мой приказ.
— Так вот, что касается вашей сговоренной невесты и вашего приданного. Мы можем помочь друг другу в решении наших проблем.
— Это как, ваша светлость?
— Вы ищите приданое, а я хочу отомстить и я ищу смерть. Война может дать нам все это, мне — месть, вам — деньги. Кстати, шевалье, вы где-то уже воевали? И что, по-вашему, требуется для войны?
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
