Деньги не пахнут 4

 — Сейчас предоставить данные невозможно. Нет обезличенной выборки, вопрос касается конфиденциальности сотрудников.

 Ответ прозвучал натянуто, и откуда-то с полки потянуло запахом старых папок, пыли и чернил. Но звучал он неубедительно.

 — Подойдут и суммарные показатели.

 Начальник кадров замялся ещё сильнее, голос дрогнул:

 — У нас не выделено агрегированных данных. Все записи содержат имена, потому сразу подготовить их затруднительно....

 Тонкая улыбка скользнула по лицу Лилианы — именно для подобных ситуаций её и привели. Она слегка повернулась к столу и спокойно, будто читая по учебнику, произнесла:

 — Какая у вас система управления кадрами? Workday? SAP? Oracle HCM? UKG? Пара кликов — и выборка готова.

 От перечисленных названий начальник HR побледнел, словно глотнул ледяной воды. Слова посыпались с запинкой:

 — Н-нет... не эти. Используется... довольно малоизвестная программа....

 — Как называется?

 — Всё равно не слышали бы, даже если скажу.

 Губы кадровика побелели, в уголках рта дрожала натянутая улыбка. В воздухе повис запах пота, смешанный с ароматом дешёвого дезодоранта. Ложь чувствовалась в каждом звуке, и в копилку доказательств добавилось ещё одно — компания предоставляла заведомо ложные сведения.

 Задавить их здесь и сейчас было бы легко, достаточно потребовать немедленно включить компьютер. Но лучше оставить паузу — пусть завтра принесут сфабрикованные бумаги. Тогда обман станет очевидным и задокументированным.

 Для вида последовал новый укол:

 — Программное обеспечение играет ключевую роль в эффективности. Стоит задуматься об использовании общепринятой системы.

 В голосе прозвучала мягкая насмешка, и глаза Шармы вспыхнули яростью. Сжатые кулаки выдали усилие, с которым он давил раздражение. Начальник отдела кадров торопливо вмешался, не давая руководителю сорваться:

 — Учтём ваше замечание. Данные подготовим к завтрашнему дню.

 Разумеется, подготовят. И, скорее всего, сфальсифицируют. Что ж, тем ценнее будет итоговое доказательство: преднамеренное предоставление ложных документов.

 Следующий запрос прозвучал почти буднично:

 — Нужна организационная структура компании.

 По диагонали взгляд скользнул по схеме. Нужное сразу бросилось в глаза:

 — Не вижу должности Chief Risk Officer.

 — Такой позиции нет.

 — А Chief Medical Officer? Chief Compliance Officer? Chief Quality Officer? Руководителя клинических операций?

 Ответа не последовало. Лишь заминка и пустой взгляд. Казалось, Шарма даже не понял половины перечисленных титулов.

 В воздухе повисло тяжёлое молчание, и только приглушённый гул кондиционера заполнял паузу. С тяжёлым вздохом последовал новый выпад:

 — В компаниях, работающих с медицинскими устройствами, подобные должности обязательны. Ведь речь идёт о жизни людей, а значит, требования к регуляции строжайшие. Получается, ни одного ответственного за это нет?

 — Этим занимается директор лаборатории.

 — В таком случае возможна встреча с ним?

 Шарма замер, в голосе послышался скрип, словно ржавый металл:

 — Зачем такие настойчивые требования? Подозреваете нашу компанию в чём-то?

 Лицо его исказилось, в глазах заиграли красные искры раздражения. Терпение, тщательно скрываемое в последние часы, начало трескаться, как лёд под ногами весной.

 — Подозрения? Ни в малейшей степени. Это обычная часть процедуры due diligence. Нужно лишь убедиться, насколько осознаются риски и соблюдаются нормы.

 Шарма выдохнул тяжело, с пренебрежительной усмешкой:

 — Слишком мелко роетесь. Из-за таких пустяков невозможно двигаться к чему-то большему.

 Слова повисли в воздухе, будто ударили в лицо холодным ветром. Так, соблюдение законов и правил он назвал "пустяками".

 Собственный гнев разъедал его, раздувал до предела. С каждым вопросом Шарма всё сильнее напоминал зверя, загнанного в угол. И именно этого момента и ждали — когда маска вежливости спадёт окончательно, и каждый сказанный в запале звук станет уликой.

 Глава 13

 Шарма, с подчеркнутым высокомерием скрестив руки на груди, смотрел прямо в глаза, словно пытался задавить одним лишь взглядом. В его позе чувствовалась холодная надменность, а в уголках губ застыла лёгкая ухмылка, больше похожая на вызов. Затем, медленно, с расстановкой, он произнёс неожиданное:

 — Думаю, вам прекрасно известно, кто входит в совет директоров компании. Два бывших госсекретаря, экс-министр обороны, сенатор, несколько бывших генеральных директоров крупнейших корпораций. Совет укомплектован самыми видными фигурами.

 Он сам вывел разговор на тему совета директоров, словно заранее готовил эту карту.

 — Как думаете, почему такие люди поддержали и вложились в компанию?

 Вопрос повис в воздухе тяжёлым эхом. От него веяло странным запахом — смесью полированного дерева и старых сигар, как будто разговор перенёс всех в закрытый клуб, где подобные решения и принимаются.

 Чем глубже шло расследование, тем нелепее выглядела сама картина. Как могли люди, обладающие столь весомым политическим и жизненным опытом, связаться с предприятием, насквозь дырявым и шатким? Неужели только из-за блистательной витрины — громких имён Кремниевой долины, нобелевских лауреатов и профессоров с мировыми регалиями?

 Совет состоял из людей, чья карьера пришлась на холодную войну, где любое неверное слово могло стоить карьеры, а порой и страны. Эти фигуры умели мыслить стратегически, взвешенно, умели видеть дальше остальных. Трудно поверить, что они пошли на поводу у моды.

 И тут Шарма добавил ещё более странное:

 — Если такой аналитик, как вы, видит изъяны, думаете, они не видят?

 В комнате стало тише. Воздух будто сгустился.

 — Хотите сказать, что они вложились, прекрасно зная обо всех слабостях?

 На губах Шармы мелькнула кривая усмешка, глаза засияли холодным огнём презрения — взгляд сверху вниз, как на неумелого игрока, сделавшего нелепый ход.

 — Не думаю, что могу раскрыть это так просто. Но вам стооит задуматься: если люди куда более влиятельные, чем вы, приняли решение вложиться, значит, на то была веская причина.

 В словах слышался вызов: "Раз приняли наверху — значит, смирись." Но что-то в его тоне прозвучало фальшиво. Ложная нота, как трещина в стекле.

 "Истинная причина вложений совета..." — эта мысль повисла тревожным отголоском.

 Заставить Шарму выдать себя оказалось делом техники. Достаточно было взглянуть на него с лёгким сожалением, словно собеседник — лишь пешка, а не фигура.

 — Вы ведь и сами этого не знаете, верно?

 На лице Шармы что-то дёрнулось. На миг маска сорвалась, и в голосе зазвучал звериный оскал:

 — Я второй человек в компании. Как я могу не знать?

 Слишком резкая защита — значит, в точку. Внутри что-то болезненно кольнуло.

 Тон смягчился, в голосе появилась вежливая извиняющаяся интонация:

 — Нет-нет, разумеется, вы в курсе. Я лишь имел в виду, что детали могут быть недоступны. Ведь разговоры с такими людьми не всегда просты.

 — На что вы намекаете? Разговоры подобного рода происходят естественно....

 — Официальные речи через корпоративные каналы — да. Но ведь личных, искренних бесед у вас с ними не было, верно?

 Ответа не последовало. Взгляд Шармы потемнел, а тишина стала красноречивее любых слов.

 Конечно, таких разговоров у него быть не могло. Слишком высока дистанция. Слишком крепка невидимая стена.

 Губы дрогнули, и вырвалась тихая усмешка — горькая и едкая:

 — Значит, и здесь действует свой "потолок"....

 Эти слова прозвучали как приговор. В воздухе запахло металлом, словно перед грозой: сдерживаемая злость, обида и унижение висели над столом невидимым облаком.

 В комнате повисла тишина, плотная и тягучая, как дым от дешёвых сигар. Слова о невидимой стене — барьере, сдерживающем тех, кто не рождён в нужной семье и не вписан в правильный круг, — задели Шарму до глубины. На лице его мгновенно проступила мрачная тень.

 — Мы с тобой разные, — процедил он, словно выплюнул камешек изо рта.

 Тонкая усмешка коснулась губ собеседника:

 — Разумеется. Ты — операционный директор. Далеко не каждая фигура доходит до этой клетки на шахматной доске. Особенно если речь идёт о человеке с азиатскими корнями.

 На пол упал взгляд, задержался на сером ворсе ковра, и в воздухе разлилась горечь невесёлой усмешки.

 — Есть пословица: дракон может подняться даже из маленького ручья. В ней вера — талант способен преодолеть бедность и тесные берега. Казалось, Америка тоже жила по этому закону. Но истина оказалась несколько иной.

 Словно тяжёлый камень, сорвался вздох.

 — Был один друг. Выпускник Гарвардской школы права, лучший из курса. Трудное детство, но блестящий ум. Его приняли в крупную юридическую фирму — тогда все говорили: "Вот он, дракон". Но прошло семь лет... и партнёром стал вовсе не он. Партнёром стал белый сокурсник, который в Гарварде больше гулял и пил, чем учился.

 Такие истории в Америке случаются каждый день. И когда их рассказывают, у рассказчиков наступает будто амнезии, и они вдруг и сразу забывают, что лучшими управленцами становятся не отличники, а как раз троечники и естественно, что такого человека и поднимают вверх независимо от расы и вероисповедания. Но отличникам-то ведь очень обидно, они вот жопу рвали, а никто этого в итоге не оценил. И начинаются рассказы, про то что вот это из-за расы, пола или неправильной школы. Хотя надо признать, что и такое бывает, что предпочтение отдают тому, кого лично знают, а не какому-то неизвестному выскочки. Человек есть человек. Но этого Шон не добавил, не правду он искал, а пытался надавить на собеседника в нужном ключе.

 — Товарищу тогда сказали: чтобы стать партнёром, нужен другой талант. На этом уровне уже важнее всего умение вести клиентов. Иными словами, нужно не только образование, но и происхождение, и связи. Всё то, что называется "социальным капиталом".

 Дети юристов всегда лучшие юристы чем те, кто этим занимается в первом поколении. Лила династии в том и лежит. Этого он тоже не сказал, поскольку это шло в разрез с тем ключом в разговоре, который он применял.

  Зато прекрасно так намекнул, что верхние этажи общества принадлежат тем, у кого этот капитал есть: белым, богатым, наследующим фамильные клубы, дорогие школы, элитные университеты. И это отличная отговорка для тех, кто не дотягивает.

 Голые способности редко открывают двери. Они крайне редки сами по себе. Потому специально стараются педалировать на иллюзию равных возможностей разбивающихся о реальность. Достаточно вспомнить Джерарда: даже после того как ему принесли целое состояние, в глазах его всё равно светилось подозрение. Особенно если не упоминать того, что у него изначально было подозрения на мутные схемы какого-то мужика вокруг его сестры.

 Тех, кто поднимается благодаря таланту, а не по наследству, система встречает не аплодисментами, а холодом. Правильно, ведь сначала нужно доказать, что ты реально чего-то стоишь. Никто ведь тебя не знает и поручиться за тебя не может, а риск, он везде риск. Но естественно, чтобы получить кусок халявы в обход системы нужно давить на другие кнопки, что обычно и делается. Вот я азиат, потому у меня и всё плохо. Был бы женщиной, плохо было бы поэтому.

 Шарма не мог этого не знать. Но поверили ли ему до конца, позволили ли войти в круг "своих"? Его лицо стало каменным, когда прозвучало:

 "Казалось, ты пробил потолок, заняв место в C-suite... Но за ним оказался другой, выше и толще прежнего."

 Под "C-suite" подразумевались вершины — кресла генерального директора, операционного директора, финансового директора.

 Взгляд, полный притворного сочувствия, скользнул по его лицу. В этом взгляде читалось: "Даже тебе приходится упираться в тот же потолок. И прекрасно понятно, как это ощущается."

 Шарма ещё больше замкнулся в себе, черты лица заострились, голос снова хрипло повторил:

 — Мы разные.

 — Конечно, сказал лишнее. Прости, не хотел задеть, — прозвучали слова извинения, но выражение жалости с лица не исчезло. Напротив, оно стало мягче, словно сожаление о том, что пришлось коснуться больного места.

 А затем разговор ловко ушёл в сторону:

 — Так о чём мы говорили? Ах да, о причинах инвестиций совета директоров.

 Лилиана, словно зритель на премьере, нетерпеливо вмешалась и вернула беседу на прежнюю дорогу. В глазах её блеснул азарт, будто перед ней разворачивалась драма. Остальные участники встречи, пятнадцать человек, смотрели с тем же напряжением.

 Шанс был схвачен. Голос зазвучал спокойно, почти буднично:

 — Не стоит ломать голову над этим. У совета были свои причины, и нам их всё равно не узнать.

 Но взгляд оставался прежним — в нём по-прежнему таилась жалость, будто говорилось без слов: "Ты — азиат, COO, которого держат в стороне. И ради твоего достоинства не буду копать глубже."

 Если бы Шарма замолчал теперь — это стало бы признанием.

 Тусклый свет люстры падал на стол, блестя на полированных папках и разложенных графиках. В воздухе стоял густой запах кофе, смешанный с лёгким ароматом дорогого лосьона, которым пользовался Шарма. Он держался так, будто его плечи подпирали потолок, будто весь мир обязан был слушать его монолог. Взгляд его был колюч, губы кривились в насмешливой усмешке.

 — Это нелепо, — сорвалось с его уст, и воздух будто зазвенел от этого сухого звука.

 Не выдержал. Гнев в его голосе был предсказуем.

 Он презрительно хмыкнул, резко откинулся на спинку кресла и, скрестив руки, заговорил с таким видом, будто открывает перед залом театра великую тайну:

 — Ты вообще понимаешь, что такое настоящая ценность "Теранос" и "Ньютона"?

 Слова посыпались как мелкие камешки, со звоном, с самодовольным блеском в глазах.

 — Это не просто удобство или скорость. Это куда большее. С "Ньютоном" отпадает нужда в гигантских лабораториях и бесконечных машинах для анализов. Один прибор размером с небольшой принтер — и всё, его можно поставить хоть в супермаркете, хоть в офисе, хоть в аэропорту. Никаких больниц, никаких очередей. Диагностика станет доступна везде и каждому.

 Плечи его расправились, голос стал громче, почти торжественным:

 — Это начало революционной децентрализации медицины!

 Слово "децентрализация" он произнёс с таким восторгом, будто объявлял о падении старой империи.

 Противоположность централизации — вот его кредо. Всё, что раньше стекалось в центр, теперь рассыплется по рукам миллионов.