Незримые твари

Либо Манус, либо Брэнди, — кто-то кормит меня гнусными враками — меня, которая здесь эталон правды и добродетели. Манус или Брэнди — не знаю, кого из них ненавидеть.

Я и Манус, или Я и Брэнди, — это не было ужасно, но это не была любовь.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Должен быть какой-то лучший способ убить Брэнди. Освободиться. Как-то прикрыть все раз и навсегда. Какая-то перестрелка, из которой мне удастся выскользнуть. Эви меня сейчас ненавидит. Брэнди выглядит точно как я в свое время. Манус по-прежнему так влюблен в Брэнди, что попрется за ней куда угодно, даже сам не зная зачем. Все, что мне нужно сделать — поставить Брэнди в прицел перед Эви с ружьем.

Ванные речи.

Костюмный жакет Брэнди с санитарно-тонкой талией и стильными рукавами в три четверти по-прежнему лежит сложенным на аквамариновой полке у большого умывальника в виде моллюсковой раковины. Я подбираю жакет, и выпадает мой сувенир из будущего. Открытка с чистым солнечным небом 1962-го и днем открытия Космической Иглы. Можно выглянуть из окон-иллюминаторов ванной и увидеть, что случилось с будущим. Затопленное готами в сандалиях и с мокнущей дома чечевицей, будущее, которого я хотела, исчезло. Будущее, которое было мне обещано. Все, чего я ждала. То самое, чем все должно было обернуться. Счастье, покой, любовь и комфорт.

"Когда будущее", — писал как-то Эллис на обороте открытки. — "Из обещания превращается в угрозу?"

Заталкиваю открытку между брошюрами по вагинопластике и буклетами по лабиапластике, которые торчат меж страниц книжки мисс Роны. На обложке спутниковый снимок тайфуна "Белокурый Ураган" со стороны Западного берега лица. Блондинка усыпана жемчугом, там и сям блистает что-то, похожее на бриллианты.

Она очень счастлива с виду. Кладу книгу обратно, во внутренний карман жакета Брэнди. Подбираю косметику и наркоту, разбросанную по полкам, и прячу ее. Солнце падает сквозь иллюминаторы окон под низким-низким углом, и почта скоро закроется. А там по-прежнему деньги Эви, которые надо забрать. Думаю, как минимум полмиллиона долларов. Что со всеми этими деньгами можно сделать, — я не знаю, но уверена, что разберусь.

Брэнди перенесла травму прически в тяжелой форме, поэтому я трясу ее за плечо.

Глаза Брэнди в стиле "Темносиние Грезы" трепещут, моргают, трепещут, щурятся.

Все ее волосы примяты сзади.

Брэнди привстает на локте.

— Знаешь, — говорит она. — Я сейчас под наркотой, поэтому ничего страшного, если скажу тебе это.

Брэнди смотрит на меня, склонившуюся над ней и предлагающую протянутую руку.

— Должна тебе сказать, — говорит Брэнди. — Что в самом деле люблю тебя.

Говорит:

— Не знаю, как ты отнесешься, но я хочу, чтобы мы стали одной семьей.

Мой братец хочет на мне жениться.

Рывком поднимаю Брэнди с пола. Брэнди наваливается на меня; потом эта Брэнди валится на край полки. Говорит:

— Мы не получились бы типа две сестрички-лесбиянки, — говорит Брэнди. — У меня еще осталось немного деньков Курса Реальной Жизни.

Воровать наркотики, продавать наркотики, покупать шмотки, брать напрокат дорогие тачки, сдавать шмотки назад, заказывать коктейли, — не назвала бы я это Реальной Жизнью, даже близко.

Унизанные кольцами руки Брэнди распускаются цветками и разглаживают ткань юбки спереди.

— У меня сохранилось все изначальное оборудование, — говорит она.

Большие руки продолжают гладить и расправлять промежность Брэнди, пока та становится боком к зеркалу и смотрит в него на свой профиль.

— Через годик оно должно было сойти, но тут я встретила тебя, — продолжает она. — Я неделями сидела в Конгресс-Отеле с собранными в дорогу сумками в одной надежде, что ты придешь и вызволишь меня.

Брэнди поворачивается к зеркалу другим боком и погружается в исследования.

— Я прям так тебя любила, что даже подумала — может, еще не поздно?

Брэнди проводит тюбиком блеска по верхней губе, потом по нижней, промокает губы платком и бросает большой поцелуй в стиле "Незабудка" в ракушечный унитаз. Брэнди спрашивает своими новыми губами:

— Есть идеи, как эту фигню сливать?

Я просидела многие часы на этом толчке, и — нет, ни разу не приметила, как сливать в нем воду. Ступаю в коридор, чтобы Брэнди пришлось следовать за мной, раз уж она собралась болтать.

Брэнди спотыкается в дверях ванной комнаты, в месте, где плитка встречается с коридорным ковром. У нее на туфле сломался каблук. Чулок побежал в том месте, где зацепил за косяк двери. Для равновесия она схватилась за вешалку для полотенец и выщербила себе лак на ногте.

Эта сверкающе-жопная королева совершенства, она говорит:

— Вот срань.

Эта принцесса Принцесса орет мне вслед:

— Дело не в том, будто мне в самом деле охота стать женщиной, — кричит. — Стой ты!

Брэнди орет:

— Я делаю такое лишь потому, что это самая большая ошибка, которую я могу для себя выдумать. Это глупо и разрушительно, и кого ты ни спроси — любой скажет тебе, что я неправа. Вот поэтому я и должна пройти это.

Брэнди спрашивает:

— Разве не ясно? Потому что мы натасканы так, чтобы вести жизнь правильно. Чтобы не делать глупостей, — говорит Брэнди. — А я считаю — чем большей кажется глупость, тем больше шансов для меня вырваться и жить настоящей жизнью.

Как Христофор Колумб, который поплыл навстречу бедствию на край света.

Как Флеминг со своим хлебным грибком.

— Настоящие наши открытия приходят из хаоса, — кричит Брэнди. — Из странствий в те места, которые кажутся неверными, глупыми и дурацкими.

Ее величественный голос заполняет дом, она орет:

— Не надо убегать от меня, когда я, на минутку, пытаюсь объясниться!

Ее пример — женщина, которая карабкается на гору, без разумной причины для таких упорных стараний, и для большинства людей это дурная блажь, неприятности, глупости. Та альпинистка может целыми днями быть в голоде и холоде, мучениях и страданиях, но всю дорогу будет карабкаться на вершину. И, может быть, оно ее изменит, но все, что она хочет видеть в этом — свою личную историю.

— А я, — говорит Брэнди, все еще стоя в двери ванной комнаты, все еще разглядывая потрескавшийся лак. — Я делаю такую же глупость, только гораздо хуже: боль, деньги, время, и то, что меня бросили все старые друзья — а в конце мое тело станет моей историей.

Операция по смене пола может казаться кому-то чудом, но если тебе такого не хочется — это высшая форма самоуродования.

Она продолжает:

— Речь не о том, что быть женщиной плохо. Может быть, это замечательно, если хотеть быть ею. Фишка в том, — говорит Брэнди. — Что быть женщиной мне хочется меньше всего на свете. Это самая большая в мире глупость, которую я могу себе выдумать.

Потому что мы настолько пойманы в западню нашей культуры, в бытие бытия человеком с этой планеты, с мозгами как нам положено, с такой же парой рук и ног, как у всех. Мы настолько в ловушке, что любой путь к побегу, который мы можем вообразить себе, окажется лишь новой частью западни. Все, чего мы хотим — мы приучены хотеть.

— Моей первой идеей было ампутировать себе руку и ногу, левые или правые, — она смотрит на меня и пожимает плечами. — Но ни один хирург не согласился бы мне помочь.

Говорит:

— Я рассматривала СПИД в качестве опыта, но тут СПИД уже был у всех подряд, и это казалось совершенно попсовым и банальным.

Говорит:

— Что-то такое сестры Реи сказали моей родной семье, почти уверена. Эти сучки иногда очень переимчивы.

Брэнди вытаскивает из сумочки пару белых перчаток, того типа, у которых на запястье застежка из жемчужины. Она сует руку в каждую перчатку и застегивает пуговицы. Белый — не очень хороший выбор цвета. В белом ее руки кажутся пересаженными от гигантского мультяшного мышонка.

— Потом я подумала насчет перемены пола, — продолжает она. — Хирургии изменения сексуальных функций. Эти Реи, — говорит она. — Считают, будто меня используют — а на самом деле я использую их с их деньгами, позволяя им думать, что они надо мной хозяева и вся идея принадлежит им.

Брэнди поднимает ногу, разглядывая сломанный каблук, и вздыхает. Потом тянется и снимает вторую туфлю.

— Ни к чему из этого Реи меня не толкали. Ни к чему. Просто это было самой большой глупостью, которую я могла сделать. Самым большим вызовом, который я могла себе бросить.

Брэнди отламывает каблук с целой туфли, оставляя ноги в двух уродливых плоскодонках.

Говорит:

— В бедствие надо прыгать обеими ногами.

Выбрасывает каблуки в мусорное ведро ванной.

— Я не натуралка и не голубая, — продолжает она. — И не бисексуалка. Я хочу вырваться из ярлыков. Не желаю, чтобы вся моя жизнь была втиснута в рамки одного слова. Или рассказа. Я хочу найти что-то другое, непостижимое, какое-то место, которого нет на нашей карте. Настоящее приключение.

Сфинкс. Тайна. Пустая страница. Непостигнутая. Неопределенная. Непостижимая. Неопределимая. Всеми этими словами Брэнди обычно описывала меня в вуалях. Не просто рассказ, который продолжается в духе — "а потом, а потом, а потом", а потом раз — и смерть.

— Когда тебя повстречала, — говорит она. — Я завидовала тебе. Я жаждала твое лицо. Я подумала, что лицо как у тебя потребует куда больше крутизны, чем любая операция по смене пола. Оно даст тебе открытия значительней. Оно сделает тебя сильнее, чем я когда-либо смогу стать.

Начинаю спуск по лестнице. Брэнди в новых плоскодонках, я в полном смущении, — мы добираемся в фойе, а через двери гостиной слышно, как протяжный, глубокий голос мистера Паркера талдычит снова и снова:

— Правильно. Давай.

Мы с Брэнди на минутку приостанавливаемся за дверьми. Снимаем друг с дружки клочки пыли и туалетной бумаги, и я взбиваю Брэнди примятые сзади волосы. Брэнди немного подтягивает колготки и одергивает пиджак спереди.

Открытка и книжка спрятаны у нее в жакете, член спрятан в колготках, — сразу не скажешь, есть оно там, или нет его.

Распахиваем двойные двери гостиной, а там мистер Паркер и Эллис. Штаны мистера Паркера спущены до колен, голый волосатый зад маячит в воздухе. Остаток его наготы воткнут Эллису в лицо. Вот он, Эллис Айленд, бывший Независимый-Особый-Уполномоченный-Полиции-Нравов Манус Келли.

— О да. Давай. Как здорово.

Эллис выполняет работу по должности на пять с плюсом, — его руки обхватывают мощные футбольно-стипендиатские булки Паркера, и он втягивает своим личиком мальчишки с нацистского плаката столько, сколько влазит в рот. Эллис мычит и булькает, празднуя возвращение на службу после вынужденной отлучки.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Парень в "Общей доставке", который спросил у меня документы, в основном был вынужден поверить мне на слово. Фото на водительских правах с тем же успехом могло принадлежать и Брэнди. Это значит, что мне придется много писать на кусочках бумаги, пытаясь объяснить, как я сейчас выгляжу. Все время, пока мы были на почте, смотрю по сторонам, — не стала ли я девчонкой с обложки на доске объявлений ФБР "разыскивается опасный преступник".

Почти полмиллиона долларов оказываются коробкой десяти— и двадцатидолларовых купюр весом под двадцать пять фунтов. Плюс к этому, внутри с деньгами розовая почтовая записочка от Эви, мол, ля-ля-ля, "если увижу тебя еще раз, убью", — и я счастлива как никто.

Прежде чем Брэнди сможет разглядеть, кому адресована посылка, я сдираю наклейку.

Одна из сторон работы моделью — моего номер телефона не было в списках, так что Брэнди не смогла найти меня ни в одном городе. Я была нигде. А теперь мы едем назад, к Эви. К судьбе Брэнди. Всю дорогу домой мы с Эллисом заполняем открытки из будущего и выпускаем их из окон машины, пока едем на юг по Шоссе N5, делая полторы мили с каждой минутой. На три мили ближе к Эви с ружьем с каждой парой минут. На девяносто миль ближе к судьбе с каждым часом.

Эллис пишет:

"Твое рождение — ошибка, которую ты пытаешься исправить в течение всей жизни".

Окно "Линкольн Таун Кар" с электроприводом опускается на полдюйма, и Эллис выбрасывает открытку наружу, в зону разреженного воздуха за машиной на Ш-5.

Я пишу:

"Всю жизнь ты проводишь, становясь Богом, а потом приходит смерть".

Эллис пишет:

"Когда не можешь поделиться собственными проблемами — не хочешь выслушивать проблемы других людей".

Я пишу:

"Бог всего-навсего наблюдает за нами и убивает нас, когда наскучим. Мы никогда и ни за что не должны нагонять скуку".

Переключимся на то, как мы читаем раздел газеты про недвижимость, разыскивая большие дома на продажу. Мы всегда такое делаем в новом городе. Садимся в хорошем открытом кафе, пьем "капуччино" с шоколадной пенкой и читаем газету; потом Брэнди обзванивает всех агентов, чтобы выяснить, в каких домах на продажу еще живут люди. Эллис составляет список домов, куда мы завтра отправимся.

Снимаем номер в хорошем отеле и ложимся вздремнуть. После полуночи Брэнди будит меня поцелуем. Они с Эллисом идут продавать товар, который мы собрали в Сиэтле. Может быть, трахаются. Мне плевать.

— И — нет, — говорит Брэнди. — Мисс Элекзендер не собирается звонить сестрам Реям, пока она в городе. Более того, она выяснила, что единственное стоящее влагалище — то, за которое платишь сама.

Эллис стоит в дверном проеме на фоне коридора, и выглядит как супергерой, который, как хотелось бы мне, мог бы забраться в мою постель и спасти меня. Хотя, со времен Сиэтла, он был мне братом. А с братом заниматься любовью нельзя.

Брэнди спрашивает:

— Тебе дать пульт от ящика? — Брэнди включает телевизор, а там напуганная и отчаявшаяся Эви с большой взбитой радугой прически всех оттенков русого. Эвелин Коттрелл, Инкорпорейтед, угроханные средства всех на свете, спотыкается на пути через телевизионную аудиторию в платье с блестками, умоляя народ поесть ее побочные мясные продукты.

Брэнди переключает канал.

Брэнди переключает канал.

Брэнди переключает канал

После полуночи Эви повсюду, она предлагает на серебряном подносе то, чем богата. Аудитория ее игнорирует, — смотрят на себя в мониторе, попавшись в петлю зацикленной реальности глядения на себя, смотрящих на себя, — занимаясь тем же самым, что мы делаем каждый раз, когда смотрим в зеркало, чтобы точно уяснить — кто же такой этот человек.

Та самая петля, которая никогда не кончается. Этот рекламный марафон делали мы с Эви. И как же я могла быть настолько тупой? Как же мы все глобально замкнуты сами на себя.

Камера задерживается на Эви, и я почти могу слышать, как Эви пытается сказать:

"Люби меня".

Люби меня, люби меня, люби меня, люби меня, люби меня, люби меня, люби меня, я стану всем, чем ты пожелаешь. Используй меня. Измени меня. Я могу стать худой, с большой грудью и густыми волосами. Разбери меня на части. Собери меня во что угодно, — только люби меня.