Удушье

См. также: Точка Графенберга.

См. также: Точка богини.

См. также: Тайная тантрическая точка.

См. также: Черная жемчужина Тао.

Лиза упирается руками в стену и дергается мне навстречу.

Названия для все того же участка, всевозможные условные обозначения для настоящего. Федерация женских центров по уходу зовет его уретральным наростом. Голландский анатом семнадцатого века Рейнье де Грааф называл все то же скопление пещеристой ткани, нервов и желез — женской простатой. Все эти наименования — для двух дюймов мочеточника, которые можно прощупать сквозь внешнюю стенку влагалища. Сквозь переднюю стенку влагалища. То же, что некоторые зовут — "шейка мочевого пузыря".

Все это один и тот же участок территории в форме фасолины, который каждому охота назвать по-своему.

Чтобы установить там собственный флаг. Собственный символ.

Чтобы не кончить, воображаю занятия по анатомии на первом курсе и расчленение двух ножек клитора, crura, — каждая длиной где-то с указательный палец. Представляю рассечение corpus cavernosa, двух цилиндров пещеристой ткани пениса. Отрезаем яичники. Убрали яички. Учат отделять все нервы и складывать их сбоку. Трупы воняют формалином, это формальдегид. Тот самый запах новой машины.

Со всякой фигней про трупы в мыслях можно скакать часами, ни к чему не добираясь.

Можно убить целую жизнь, не чувствуя ничего, кроме кожи. Такое вот волшебство наших баб-сексоголичек.

Когда у тебя зависимость, можно остаться без всяких ощущений, кроме опьянения, прихода или голода. Хотя, если сравнить их с остальными чувствами — с грустью, злостью, страхом, нервами, отчаяньем и депрессией, — ну, зависимость уже не кажется такой уж плохой. Она становится очень даже приемлемой альтернативой.

В понедельник остаюсь дома после работы и просматриваю старые мамины пленки, оставшиеся от терапевтических сеансов. Здесь — два тысячелетия женщин на одной полке. Здесь мамин голос, тот же ровный и спокойный, как когда я был малолетним говнюком.

Бордель подсознания.

Сказочки на ночь.

"Представьте, что большой вес давит на ваше тело, погружая руки глубже и глубже в подушки дивана". Пленка крутится в наушниках; не забыть лечь спать на полотенце.

Вот имя на одной из кассет с сеансами — Мэри Тодд Линкольн.

Не пойдет. Больно уродливая.

См. также: Сеанс Уоллис Симпсон.

См. также: Сеанс Марты Рэй.

Вот три сестры Бронт. Не настоящие женщины, а просто условности, просто их имена в роли пустых полочек, на которые можно проецировать, которые можно заполнить старинными стереотипами и клише: молочной белоснежной кожей и турнюром, башмаками на пуговицах и кринолином. Одетые в одни только корсеты китового уса и ленты-кроше, здесь Эмили, Шарлотта и Анна Бронт, развалившиеся в томной наготе на диванх-канапе конского волоса в зале в один душный полдень. Секс-символы. Сам все дополняешь: опорные моменты и позы, стол с крышкой на роликах, духовой орган. Вводишь себя в роли Хисклиффа или мистера Рочестера. Просто ставишь пленку и расслабляешься.

Как будто мы способны вообразить прошлое. Прошлое, будущее, жизнь на других планетах — все ведь полнейшее следствие, полнейшая проекция той жизни, которую мы знаем.

Я закрылся у себя в комнате, Дэнни приходит и уходит.

Словно это просто нечаянность, ловлю себя с пальцем вдоль колонки Маршаллов в телефонном справочнике. Ее в списке нет. Иногда по вечерам после работы сажусь в автобус, проходящий мимо Сент-Энтони. Ее никогда нет ни в одном из окон. Проезжая мимо, нельзя угадать, какая из машин на стоянке принадлежит ей. Не выхожу.

Порезал бы ей колеса, или оставил бы любовную записку — не знаю.

Дэнни приходит и уходит, и с каждым днем в доме все меньше камней. А если не видеть кого-то ежедневно, то заметно, как человек меняется. Я наблюдаю из окна на втором этаже, Дэнни приходит и уходит, толкая в тележке камни все больше и больше, — и с каждым днем Дэнни смотрится чуть крупнее под старой клетчатой рубашкой. Лицо у него покрывается загаром, грудь и плечи становятся достаточно широки, чтобы расправить клетчатую ткань так, что она уже не висит складками. Он не качок, но стал шире, куда крупнее обычного Дэнни.

Наблюдая из окна за Дэнни, я сам словно камень. Я остров.

Зову сверху, мол, помощь ему не нужна?

Стоя на тротуаре, Дэнни оглядывается по сторонам, прижимая в объятьях камень к груди.

— Я наверху, — говорю. — Не нужно помочь?

Дэнни взваливает камень на магазинную тележку и пожимает плечами. Мотает головой и смотрит на меня снизу, держа руку козырьком над глазами.

— Помощь мне не нужна, — отвечает. — Но можешь помочь, если хочешь.

Ладно, проехали.

Мне-то хочется быть нужным.

Мне-то нужно быть необходимым для кого-то. Мне нужен кто-нибудь, кто пожрет все мое свободное время, мою личность, мое внимание. Кто-нибудь, зависящий от меня. Взаимозависимый.

См. также: Пэйж Маршалл.

Тот же случай, когда таблетка может значить и что-то хорошее, и что-то плохое.

Ты не ешь. И не спишь. Облизывать Лизу — не значит есть по-настоящему. Когда спишь с Сарой Бернар — не уснуть на самом деле.

Волшебство сексуальной зависимости — тебе никогда не проголодаться, не устать, не заскучать и не загрустить от одиночества.

На обеденном столе сваливаются в кучу всевозможные новые открытки. Всевозможные чеки и наилучшие пожелания от незнакомцев, которым охота считать себя чьими-то героями. Которым кажется, будто они кому-то нужны. Одна женщина пишет, мол, начала цепочку молитв за меня. Духовная пирамидальная схема. Будто против Господа можно выйти братвой. Окружить и позагонять Его.

Тонкая грань между молитвой и наездом.

Вечером во вторник голос на автоответчике спрашивает моего разрешения перевести маму на третий этаж Сент-Энтони, на тот этаж, куда отправляются умирать. Первым делом я слышу, что голос — не доктора Маршалл.

Ору автоответчику, мол, — да, само собой. Отправьте свихнувшуюся суку наверх. Устройте ее поудобнее, но ни за какие героические меры платить я не стану. Ни за питательные трубки. Ни за аппараты искусственного дыхания. Реакция моя могла быть и получше, если бы не тихая манера, в которой администраторша ко мне обращается, это ее придыхание в голосе. То, что она подразумевает, мол, я хороший человек.

Прошу тихий записанный голос не звонить мне больше, пока миссис Манчини не будет мертвее мертвой.

За исключением выдуривания денег, я скорее позволю человеку себя возненавидеть, чем пожалеть.

Выслушивая все это, я не злюсь. И не грущу. Чувствую я теперь только одно — половое возбуждение.

А среды означают Нико.

В женском туалете пухлый кулак ее лобковой кости бьет меня по носу, Никто трется и мажется вверх-вниз о мое лицо. Все два часа Нико опутывает сплетенными пальцами мой затылок и тянет мою рожу в себя, пока я не давлюсь лобковыми волосами.

Ощупывая языком внутренности за малыми половыми губами, я облизываю складки уха доктора Маршалл. Дыша через нос, тяну язык навстречу спасению.

В четверг первым делом Вирджиния Вульф. Потом Энез Нин. Потом еще остается время на сеанс Сакайявеи, пока наступает утро, и мне нужно идти на работу в 1734-й.

В промежутках записываю прошлое в блокнот. В рамках четвертого шага, в рамках полной и бесстрашной моральной описи.

Пятницы означают Таня.

К пятнице в мамином доме уже не остается камней.

В гости приходит Таня — а Таня значит анальный секс.

Волшебство поиметь попку — в том, что она каждый раз тугая, как девочка. А еще Таня приносит игрушки. Бусы, прутья и зонды, все попахивают отбеливателем, — она протаскивает их туда-обратно в черной кожаной сумке, которую держит в багажнике машины. Таня работает рукой и ртом над моим поршнем, проталкивая первый шарик из длинной струны скользких красных резиновых шаров мне через задний люк.

Закрыв глаза, пытаюсь расслабиться насколько можно.

Вдох. Потом выдох.

Представь себе обезьяну с каштанами.

Гладко и ровно: вдох — и выдох.

Таня ввинчивает в меня первый шарик, а я спрашиваю:

— Ты сказала бы мне, если бы по моим словам выходило, будто я в чем-то сильно нуждаюсь, правда?

И первый шарик проскальзывает внутрь.

— Почему люди не верят, — продолжаю. — Когда я говорю им, что мне плевать на все на свете?

И второй шарик проскальзывает внутрь.

— Мне ведь на самом деле, и правда на все насрать, — говорю. Очередной шарик проскальзывает внутрь. — Не собираюсь больше страдать, — говорю. Еще что-то проскальзывает внутрь меня.

Таня продолжает брать мой поршень по щековине, зажимает в кулаке свисающую струну, потом дергает.

Представьте, как женщина тянет из вас кишки. См. также: Моя умирающая мать.

См. также: Доктор Пэйж Маршалл.

Таня снова дергает, и срабатывает мой поршень, обхаркивая белыми солдатиками стену спальни за ее головой. Она снова дергает, и поршень кашляет всухую, все кашляет и кашляет.

Еще кончая всухую, говорю:

— Черт. Серьезно, это было что-то.

Как бы НЕ поступил Иисус?

Склонившись вперед, упираясь расставленными руками в стену, чуть подогнув колени, спрашиваю:

— Полегче нельзя? — говорю Тане. — Ты же не косилку заводишь.

А Таня сидит у моих ног на корточках, все разглядывая скользкие вонючие шарики на полу, и говорит:

— Ой блин, — поднимает струну красных резиновых шаров, демонстрируя ее мне, и сообщает. — По идее здесь должно быть десять.

Там только восемь, плюс что-то вроде длинного отрезка пустой струны.

У меня дико болит задница; лезу туда пальцами, потом осматриваю их на предмет крови. При том, как мне больно, вообще удивительно, что все вокруг не залито кровью.

И я, скрипя зубами, говорю:

— Весело было, правда?

А Таня отвечает:

— Нужно, чтобы ты подписал мою справку об освобождении, чтобы я могла вернуться в тюрьму, — опускает струну с шарами в черную сумку и добавляет. — А тебе, наверное, стоило бы сразу заглянуть в неотложку.

См. также: Закупорка толстой кишки.

См. также: Блокада кишечника.

См. также: Спазмы, жар, септический шок, отказ сердечной мышцы.

Прошло пять дней с тех пор, как я был достаточно голоден, чтобы поесть. Я не устал. И не нервничал, не сердился, не боялся и не хотел пить. Плохо ли пахнет здесь воздух — сказать не могу. Знаю только, что сегодня пятница, потому что здесь Таня.

Пэйж с ниткой для зубов. Таня с игрушечками. Гвен с надежным словом. Вечно эти женщины таскают меня туда-сюда за веревочку.

— Да нет, серьезно, — говорю Тане. Подписываю справку, под словом "поручитель", и продолжаю. — Серьезно. Все нормально. Я не чувствую, будто внутри что-то осталось.

А Таня забирает справку и говорит:

— Поверить не могу.

Еще прикольнее то, что мне и самому как-то не особо верится.

Глава 34

Без страховки или даже водительских прав, я вызываю буксир, чтобы завести мамину старую машину. По радио рассказывают, где найти пробки: два столкнувшихся поперек дороги автомобиля, заглохший тягач-трейлер на шоссе у аэропорта. После того, как наполняю бак, я беру и нахожу происшествие, и становлюсь в очередь. Просто для того, чтобы чувствовать себя частью чего-нибудь.

Когда я бывал в пробке, мое сердце билось с нормальной скоростью. Тут я не одинок. Пока я здесь в ловушке — я могу чувствовать себя нормальным человеком, который возвращается домой: к детям, жене, жилью какому-нибудь. Я мог прикинуться, что жизнь для меня значит больше, чем ожидание очередного бедствия. Что мне известно, как с ней справляться. При том, как остальные детишки объявляли, что они "в домике", сам я мог заявить, мол, я в пути.

После работы иду проведать Дэнни на пустырь, где он свалил все свои камни, — на старый квартал "городских домов Меннингтаун-Кантри", где он садит на раствор одни ряд поверх другого, пока не получается стена; и зову:

— Эй.

А Дэнни отзывается:

— Братан?

Дэнни спрашивает:

— Как там твоя мама?

А я говорю, что мне плевать.

Мастерком Дэнни валит слой серой крупчатой грязи на верхушку последнего ряда булыжников. Заточенным стальным ребром мастерка он парится над слоем раствора, разравнивая его. Рукояткой разглаживает стыки между камнями, которые уже положил.

Под яблоней сидит девчонка, достаточно близко, чтобы разглядеть в ней Шерри Дайкири из стрип-клуба. Под ней расстелено одеяло, а она достает белые пакеты с закуской из коричневой кошелки, открывая каждый из них.

Дэнни берется пристраивать камни на новый слой раствора.

Спрашиваю:

— Что ты строишь?

Дэнни пожимает плечами. Ввинчивает квадратный коричневый камень поглубже в раствор. Про помощи мастерка залепляет раствором щель между двух булыжников. Собирая все поколение детишек во что-то огромное.

Разве не нужно было сначала построить все на бумаге? Спрашиваю — разве не нужен проект? Есть разрешения и инспекции, которые надо пройти. Нужно платить. Есть строительные законы, которые надо знать.

А Дэнни отзывается:

— С какой стати?

Он перекатывает камни ногой, потом находит лучший и ставит на место. Не нужно ведь разрешение рисовать картину, замечает он. Не нужно подавать проект, чтобы написать книгу. А ведь есть книги, которые приносят больше вреда, чем он сам когда-нибудь мог. И стихотворения твои никому не нужно инспектировать. Есть такая вещь, как свобода самовыражения.

Дэнни говорит:

— Не нужен ведь допуск, чтобы завести ребенка. Так зачем надо покупать разрешение, чтобы строить дом?

А я спрашиваю:

— Но что если ты построишь опасный, уродский дом?

А Дэнни отзывается:

— Ну, а что если ты воспитаешь опасного, хероватого ребеночка?

А я поднимаю между нами кулак и говорю:

— Давай лучше не будем обо мне, братан.

Дэнни оглядывается на сидящую в траве Шерри Дайкири и сообщает:

— Ее зовут Бэт.

— Ни минуты не думай, будто город купится на твою логику Первой Поправки, — говорю.

И прибавляю:

— А она вовсе не такая хорошенькая, как ты считаешь.

Дэнни вытирает с лица пот подолом рубашки. Можно заметить, что пресс у него пошел бронированными волнами, — и он говорит:

— Тебе нужно сходить повидать ее.

Я вижу ее и отсюда.

— Свою маму, в смысле, — поясняет он.

Она меня больше не знает. Скучать не будет.

— Это не для нее, — возражает Дэнни. — Тебе нужно разобраться с этим для самого себя.

Руки нашего Дэнни прорезаны впадинками теней от сокращающихся мышц. Руки нашего Дэнни теперь растягивают рукава пропотелой футболки. Его тощие ручонки кажутся широкими в обхвате. Узенькие плечи — широко расправленными. С каждым новым рядом ему приходится поднимать булыжники чуть выше. С каждым новым рядом ему приходится стать сильнее. Дэнни приглашает: