Дэдлайны и абзацы

Черт, тут было где развернуться, кого распотрошить и над кем надругаться. Но такие драмы, да еще от эксклюзивных инсайдеров каждые два месяца не происходят. И поэтому главный и основной источник "тенденций" это то, что всегда под рукой и над чем не нужно напрягаться. То есть банальный и пошлый обзор рынка. Конечно, в этих обзорах нет ни драйва, ни смысла, тем более что каждый месяц о том же самом пишет еще пятьдесят изданий, включая те же "Деньги" и "Коммерсант-Дом". Но проблема не в этом, проблема в том, что на рынке недвижимости не так много сегментов, достойных полноценного обзора на страницах газеты. По большому счету, их всего три — квартиры, коттеджи и офисы (от всяких там складов и ритейла меня избавил отдел потребрынка). И писать о них по кругу каждые полгода натурально дурной тон. По крайней мере, в родном "Коммерсанте" такой педантизм никто не ценит и не поддерживает. И потому время от времени приходится изобретать нестандартные темы. Вроде грядущего краха домостроительных комбинатов, о котором я как раз и должен написать прямо сейчас. Авторитетно и аргументировано, с легким юмором и той непосредственностью, которая свойственна всем талантливым авторам.

Первые сто строк даются легко и свободно. Меня распирает патологическое желание донести до погрязших в неведении читателей как можно больший объем информации. И потому я в спринтерском темпе загоняю в компьютер все, что знаю о конкурсах на застройку, о том, что было до них и что стало после, а также кто за всем этим стоит и кому от этого будет хорошо, а кому не очень. Через пару часов я заканчиваю первую половину текста, и это просто великолепный результат. Но у таких скоростей есть свои недостатки: совершенно очевидно, что текст начинает отдавать каким-то бесформенным потоком сознания. Я фиксирую этот тревожный симптом, но после очередного глотка решаю, что хрен с ним. Немного потом я возьму себя в руки, отструктурирую и заполирую каждый абзац, и в конечном итоге все будет выглядеть вполне пристойно.

Вторая половина идет значительно хуже первой. Я начинаю вязнуть в каких-то деепричастных оборотах и сослагательных наклонениях. А предложения вырастают до таких размеров, что к их концу я забываю, о чем хотел написать в начале. И дальше становится только хуже. Где-то к часу ночи у меня появляются гнусные мысли насчет того, а кому вся это надо и какой человек в здравом уме будет читать нудные опусы о проблемах домостроительных комбинатов. И это уже не симптом, это агония. Похоже, что я выдыхаюсь и необходимо срочно предпринять какие-то экстренные меры, чтобы предотвратить окончательный ступор мыслительного процесса. Например, устроить себе небольшой перерыв.

И пусть так и будет. Я, наконец, отрываю взгляд от компьютера, встаю на ноги и с легким удивлением оглядываю окрестности. Вокруг ни души, в боксах полумрак и дохлая тишина — отличные декорации для триллера про свихнувшегося журналиста. Ладно, я засовываю в карман фляжку с остатками виски, беру сигареты и отправляюсь к кофейному автомату, установленному в самом дальнем и самом глухом конце первого этажа. Возможно, что там мой воспаленный разум сможет разглядеть какой-нибудь полтергейст. Вроде Харнаса, пожирающего мозги подчиненных ему корреспондентов и запивающего их свежим капуччино. Жуткая картина, но на самом деле, не все так мрачно. Контора по-прежнему обитаема. В конце коридора я обнаруживаю мерцающий экран, в который с сомнамбулической отрешенностью всматривается Тимур, носящий амбивалентную фамилию Бордюг-Августов и заодно отписывающий в потребрынке заметки про туризм и рекламу. На втором этаже в просторных апартаментах художников горит приглушенный свет и мурлычит какая-то музыка. Но на первом ни людей, ни полтергейстов. Только кофейный автомат, старательно отплевывающийся от всех купюр, которые я пытаюсь запихнуть в его глотку. В конце концов, мне удается затоварить этот неврастеничный агрегат нужным количеством дензнаков, и я получаю то, чего домогался.

Эспрессо — как раз то, что мне нужно. Я выпиваю двойной, потом забираю еще один такой же и направляюсь к выходу из конторы. Дверь на улицу открыта нараспашку, наверное, для того, чтобы дежурный охранник не рискнул захрапеть, спрятавшись за стойкой рисепшн. Тот и в самом деле бодр и свеж, чего совершенно точно нельзя сказать обо мне. Я выхожу наружу и приземляюсь на скамейке a-la Пушкин и болдинский листопад. Натурально под раскидистым деревом, среди ухоженного газона в самом центре огороженной и охраняемой поляны ИД "Коммерсант". Иногда творческий персонал хлещет здесь пиво, иногда дает интервью холерикам из теленовостей и иногда пьет посреди ночи кофе, курит сигареты и думает, когда же, блин, закончится эта каторга. А ведь вокруг столько удивительного и прекрасного. Я вглядываюсь в темное небо и вижу там мерцающие звезды, вдыхаю воздух, и чувствую свежий аромат ночи. Затем затягиваюсь сигаретой, и прихожу к выводу, что пора завязывать с этим романтичным бухлом, или я никогда не вернусь на рабочее место и не смогу прикончить этот одиозный текст. И никаких сомнений здесь быть не может. Одним глотком я допиваю виски, бросаю фляжку в урну и решительным шагом устремляюсь обратно к станку.

Медленно, очень медленно я толкаю текст все дальше и дальше. Но силы уже на исходе. Каждое слово дается с немереным трудом, каждая цифра всплывает в перегруженных мозгах как минимум с минутным опозданием. Фамилии ньюсмейкеров становятся мутными и загадочными, а цитаты постоянно вылезают из заковыченного пространства. И у меня только двести строк. Нужна хотя бы еще одна главка. И возможно, что я действительно смогу ее написать. Если приведу себя в горизонтальное положение, чтобы ненадолго избавиться от тяжести гравитации и еще раз, вдумчиво и не торопясь, осмыслить многочисленные аспекты этой долбанной темы.

Полный вперед. Тем более что как раз для таких целей и предназначены диваны чил-аута, залегающие непосредственно на третьем этаже прямо под групповым портретом мощного Ленина и монструозных крестьян, обнаруживающих в этот стремный час легко узнаваемые черты некоторых из коллег по цеху. Я приземляюсь на мягких подушках, башкой к стене, пятками к лампочкам коридора и начинаю осмыслять свой многострадальный текст. Вывод приходит очень быстро: а пошел он в жопу. Лежать на толстом куске поролона слишком легко и слишком приятно, чтобы ломать такой кайф размышлениями о квадратных метрах и себестоимости их строительства. Пошли они куда подальше, у меня есть перспективы получше. Я чувствую, как медленно, но целеустремленно проваливаюсь в глубокий сон, живописный как ЛСД и полезный как кисломолочные продукты. Но перед тем как окончательно нырнуть в это дело я предпринимаю последнюю попытку вернуться к реальности. Неимоверным усилием воли я открываю глаза, которые без всяких усилий захлопываются меньше, чем через секунду. И последнее, что я вижу, это произрастающий между третьим и четвертым этажом фикус, хищно изгибающий свой дырявые листья где-то на периферии моего угасающего сознания.

9

Сначала слышны только легкие шаги, где-то справа и слева, потом сверху и снизу. Затем раздаются жизнерадостные голоса, ну а следом за ними появляются и сами уборщицы, беспощадно гремящие ведрами, швабрами и прочим инвентарем. Спать на фоне этих убийственный звуков абсолютно невозможно. Тем более что вскоре эти ведьмы включают свои пылесосы, и их жуткий рев вышибает даже тот дремотный наркоз, за который я пробовал зацепиться. Так что делать нечего, пора вставать и идти загружать компьютер свежими мыслями.

Но в голове пусто, слишком рано для мыслей и для их изложения в сколь либо адекватной форме. И потому я даже не пытаюсь писать, ограничиваясь тем, что редактирую тот разнузданный текст, что слабал накануне. Но и этот процесс длится недолго. Очень скоро уборщицы затаскивают свои пылесосы в отдел "бизнеса" и начинают обрабатывать этим иерихоном окружающее пространство. Поэтому я вновь ударяюсь в бега, надеясь отыскать спокойное место где-нибудь за пределами конторы. Например, в одной из окрестных забегаловок, где можно восстановить жизненный тонус горячим кофе и подогретым фаст-фудом. С этой мыслью я спускаюсь на первый этаж и натыкаюсь там на Серегу Черешнева.

— О, Олег, — радуется он, — что, тоже решил поучаствовать?

— В чем именно? — спрашиваю я с некоторым подозрением.

— Сегодня четверг, — сообщает он.

— Ну?

— И сегодня мы играем в футбол.

Не смотря на серьезный повод, мнео удается сдержать приступ смеха. Сегодня действительно четверг, тот самый день, когда творческий персонал "Коммерсанта" пытается проветрить свои мозги, пиная мяч на одном из близлежащих стадионов. Но замутить это дело не так легко. Чтобы успеть до редколлегии, приходится начинать в девять утра. И само собой, что героев, способных на этот дикий напряг, не так много. Каждый второй или третий раз с волонтерами недобор, приезжает только четверо или пятеро энтузиастов, которые проклинают всех тех, кто обещал, но так и не прибыл, и разбредаются по своим боксам.

— И что, есть с кем играть? — спрашиваю я Черешнева.

Выясняется, что есть. Макс Ковальский и его злобный водила отираются возле своего "пежо" во дворе "Коммерсанта". А на скамейке, где прошлой ночью я предавался жестокой хандре, сидят Добров и Ждакаев. То есть вместе со мной будет шесть человек и этого вполне достаточно, чтобы сыграть три на три. Кроме того, пара фиников и пара "спортсменов" должны прибыть непосредственно на стадион. И то же самое, но не очень твердо обещал и Коля Иванов.

— Так ты едешь? — спрашивает Серега.

Почему бы и нет. Тем более что беготня за мячом может взбодрить не хуже черствых хот-догов в занюханном общепите. И потому я по быстрому забегаю в спортзал, хватаю там сумку с кроссовками и спортивным тряпьем и вылезаю наружу.

— Кворум есть, — фиксирует мое появление Добров.

— Ну, так мы едем или нет, — вопит водила Ковальского.

— Едем, едем, — успокаивает его Ждакаев.

Мы залезаем в поношенную "сьерру" Димки Ждакаева и следуем за служебным транспортом Ковальского. Сразу после выезда на Ленинградку становится понятно, куда именно. Это стадион "Юных пионеров", на котором взрослые дяди всегда могут дать сотню рублей местному завхозу в обмен на ключи от прикованных к ограждению ворот и разрешение топтать искусственный газон футбольного поля.

Как ни странно, кроме нас шестерых есть и другие фанатики, готовые подняться с постели в эту неимоверную рань, чтобы присоединиться к празднику футбола. Так что на стадионе наши хилые ряды пополняет еще один отряд добровольцев. Отдел спорта представлен однофамильцем Ромки Алексеем Жуком, а также Лехой Доспеховым и патологическим экстравертом Андреем Воскресенским. Финики тоже участвуют, но от их отдела только плотное и малоподвижное тело Виталика Бузы. Коли Иванова нигде не видно, но его отсутствие не принципиально, потому что народа хватает и так. Более того, он представлен в четном количестве и потому мы, не напрягаясь, можем разделиться на пять и пять.

Деление на составы происходит на редкость удачно. И Воскрес, и водила Ковальского попадают в чужую команду, и значит, их многоэтажный мат придется выслушивать не мне, а другим бедолагам.

— Ну что, поехали, — говорит Дима Ждакаев, и мы начинаем интенсивно бегать взад вперед следом за мячиком и друг за другом. Очень скоро выясняется, что у нас это дело получается намного лучше, чем у соперников. И потому сначала Ждакаев, потом Черешнев закатывают им два мяча меньше чем в пять минут.

— Блядь, ты будешь играть или нет? — спрашивает злобный водила у пушистого Виталика, отрабатывающего в роли вратаря и пропустившего оба гола.

— Да оставь ты этого пидораса, — призывает Воскрес, — надо ставить в ворота Доброва.

Дима Добров меняет в рамке Виталика, и натурально рискует стать следующим объектом для суровой критики своих брутальных партнеров.

Реорганизовав боевой порядок, наши оппоненты устраивают военный совет насчет тактики и стратегии, а затем с какими-то остервенелыми физиономиями бросаются в атаку. Многоходовая комбинация завершается тем, что Черешнев отбирает мяч у Ковальского и на немереной скорости выдвигается к воротам противника. Следует мощный удар, и счастье Ковальского, что он проходит мимо. В противном случае Максу пришлось бы выслушать о себе много интересного. И плевать, что он главред журнала с устрашающим названием "Власть", от собратьев по команде это бы не спасло.

После столь напряженного эпизода следует долгая и бессмысленная беготня в центре поля, которая заканчивается тем, что бодро подпрыгивающий мяч отскакивает в мою сторону. Времени, чтобы сообразить, что с ним делать, практически нет. На меня с обезумевшими глазами несется Воскрес, и я не нахожу лучшего решения, как со всей дури запулить этот мяч в сторону чужих ворот. Как ни странно тот попадает именно в ворота и на такой немереной скорости, что Дима не успевает его тормознуть.

Я даже не хочу слышать подробности той экзекуции, которую эти двое сейчас учинят над бедным Добровым. И потому ухожу к своим воротам, тем боле, что пора менять в рамке Доспеха. И это правильное решение. До меня доносятся только какие-то невразумительные реплики, вроде "сука", "гондон", "нас предали" и прочее в том же духе. Дима Добров, как и положено парню с такой фамилией, конфликтов не любит и старается их избегать. Тем не менее, мне даже отсюда видно, как разбухает красным цветом его лицо и как сильно рискуют эти ребята, надеясь довести его до нервного срыва.

Дальнейшая игра идет в каком-то пассивном темпе. Чувствуется, что всем уже надоело бегать. Но вопли насчет того, чтобы заставить побегать кого-то другого не стихают ни на минуту. И всеобщее раздражение начинает расти. Особенно в стане противника, который проигрывает, и которому непременно надо забить. Хотя бы для того, чтобы избежать нового приступа взаимных обвинений. В конце концов, это им удается. Хрен знает откуда прилетает мяч, который ударяется в голову Макса и рикошетом от нее прямо между моих ног залетает в ворота.

— Гооол! — вопит Воскрес. — Суки, мать вашу, гоол! Макс забил гол, головой забил, в первый раз на хуй!

В моей команде нет ни одного спортивного экстремиста, и потому никто ни на кого не наезжает. Тем более что мы выигрываем. Но я все равно расстроен этим позорным инцидентом. И потому сразу после того, как меняюсь в рамке с Черешневым, бросаюсь в атаку, надеясь реабилитировать свое уязвленное самолюбие. Но не фига не выходит, силы мои на исходе и надрывать их ради спортивных достижений хочется все меньше и меньше.

В конце концов, мы забиваем друг другу еще по одному голу и неимоверно довольные собой завязываем с этим экстримом. Народ, не переодеваясь, залезает в машины, забивая до отказа и "пежо" Макса и Димкину "сьерру". Я втискиваюсь в последнюю рядом с Добровым, который до сих цедит какие-то неприятные слова в адрес Воскреса. Доспех говорит, что это напрасная трата эмоций. Воскрес неисправим, и все его выходки нужно воспринимать как неизбежное зло. И чтобы утешить Доброва рассказывает соответствующую историю о пресс-конференции с его участием. Мероприятие сообразили по случаю отбытия нашей футбольной сборной на чемпионат мира в Южной Корее и Японии. В честь такого события Воскрес серьезно нажрался, и стал требовать на прессухе, чтобы руководство сборной непременно дало ответ, есть ли у них в команде штатный психолог. В конце концов, главный футбольный функционер ответил ему, что психолога нет, но нарколог будет обязательно. Поднявшийся после этого хохот Воскреса не смутил. Он хотел знать, почему, блин, наши футболисты оказались без психологической поддержки. И кто, в конце концов, виноват в этом предательстве. Развить тему дальше ему не дали, хотя он и порывался.