— И хорошо, что не успел. Не велика награда — участие в войне. Я до сих пор в холодном поту просыпаюсь. И что не ночь почти — умираю во сне. То от бомбы, то на мине вроде подорвался, то снайпер мне в сердце попал. Это для генералов льготы, для солдата же — пшик,— Игорь снова лёг.
— Скорее всего, так и есть,— Егорович нахмурился.
— В юстиции как оказался?— Игорь приподнялся.— Александр,— сказал он Сашке,— счас лужище будет с океан, ни влево, ни вправо не бери, цель по центру.
Сашка кивнул.
— Как многие,— ответил прокурор,— демобилизация. Я вечернюю десятилетку в войну окончил. Днём на заводе танковом, фрезеровщиком, вечером спал за партой. Рабочая пайка и спасала. Нас у матери шестеро, я старший. Отец ещё в финскую пропал без вести. Уволился я лейтенантом, приехал в Москву. Боже мой, сам себе не верю, было ли это. Двадцать три года всего. Сдал документы на исторический в МГУ. До экзаменов дело не дошло, вызвали в парткомитет, чин там сидит, предложили работать в прокуратуре и учиться одновременно. Но не в Москве, а в Подмосковье. Я в Зеленоградском районе младшим следователем начинал. А в самой-то столице не работал, не приглашали. Да я и не особо туда стремился. Начал на периферии и заканчивать буду на периферии.
— Разве тут у нас плохо?— встрял в разговор Сашка.
— Кто говорит, что плохо?— прокурор посмотрел на Саню удивленно,— наоборот. Сколько уж лет здесь, а так хорошо мне не было нигде. Как выдали мне направление в пятьдесят шестом, так у моей жены слёзы месяц не просыхали. Корила на чём свет стоит, три девки, одна одной меньше, сын-то уже тут родился. Куда тебя несёт, кричала, всё у тебя не как у людей. И что? Три года прожили, была возможность во Владивосток перебраться, так она упёрлась и всё тут. Лучше здесь, говорит, останемся. Вот и пойми их, баб. Сейчас ничем отсюда не сдвинешь. Осели намертво.
— Всё потому, что сразу свой дом дали, а свой дом для русского человека — основа основ,— констатировал Игорь.
— Это верно. Для нашего поколения — намыкались по углам — свой дом был выше счастья. Я и не думал, не надеялся, предположить не мог, что в две недели мне, прокурору, народ дом поставит. Сами пришли и срубили. До сих пор в нём живём и не тесно. Я потом первого всё спрашивал: "Почему?" А он хитрый был, отвечал: "Не из-за боязни и должности твоей, и не для того, чтобы ублажить тебя впрок, и не из-за уважения, его заслужить надо, а просто по-человечески. Поживёшь, поймёшь".
— Мужик был, поискать!— Игорь захохотал.
— Жаль его, рано умер,— прокурор повернулся к Игорю,— смешное что-то вспомнил?
— Про покойников плохо нельзя,— Игорь чертыхнулся,— производитель он был могучий, без слов. Я ему в пятьдесят первом морду набил, это ещё до твоего приезда, стало быть, было. Он девкам молодым прохода не давал. И он, по правде сказать, даже не обиделся, но вспоминал часто, как курьёз, хоть по тем временам мог и посадить лет на двадцать.
— Помогло?— спросил прокурор.
— Куда там. Осторожнее стал, осмотрительнее, и только. И веришь, в жене своей, Ольге Дмитриевне, души не чаял, любил сильно. И она уходила от него не раз, детей соберёт в охапку и со двору долой. Он на карачках приползал, в ногах валялся, просил слезно, клялся всеми святыми, что всё, завязал. Только сойдутся, опять за старое. Так почти до самой его болезни было, смерть его и излечила. Навсегда. Да и баба отмаялась, как схоронила. А человек действительно был мировой. Для людей жил. Одни столовые в поселках чего стоят! Во всей округе нет таких. Нынешние — не строят, а ведь время давно менять. Не досуг им, другие, видать, заботы. Ты знаешь, Егорыч, у него всего четыре класса церковно-приходской, чтобы лист написать — час потел, а как хозяйствовал? Теперь дипломы у всех о высшем в карманах, да вон, как у нашего первого, ВПШ, а дело мертво.
— Георгиевич, что говорить, есть такая проблема. Вроде мужик толковый, но на словах; хоть не сильно лезет во всё — и то, слава Богу. Иной дров наломает, потом годы завалы чистить приходится. Вон, как в соседнем.
— Это верно. А куда этого Приштопенко сунули?
— Так, вроде, в Красноярский край, в глухой район какой-то. Площадь большая, но населенных пунктов нет,— при этих словах все трое дружно стали хохотать.
— Игорь! Куда рулить?— въезжая в посёлок, спросил Сашка.
— Куда, Егорыч?— спросил в свою очередь у прокурора Игорь.
— Лесопилка вроде рядом, если память не изменяет,— всматриваясь в строения, произнёс прокурор,— заскочим, глянем, что и как. Дальше — решим.
Сашка свернул к лесопилке. Затормозил у здания пилорамы.
— Александр, пока мы смотрим, сходи в контору, позвони матери, чтобы к обеду ждала нас,— направляясь в цех, крикнул Игорь.
— Сделаю. Баню топить?
— Неплохо бы.
Плутон вылезать отказался, он перелез на переднее сиденье и по-хозяйски там расположился, закинув лапы на руль. Сашка пошёл в контору звонить. Час с небольшим осматривали место и писали бумаги. Акт по несчастному случаю, протоколы свидетельских показаний, акт осмотра места происшествия. После этого поехали обедать, заскочив в поссовет. Там подсел Павел.
— Опять эта нечисть в машине,— Павел был неумолим,— пошёл вон отсюда,— вместо приветствия заорал он и только потом стал здороваться. Сашка открыл дверь со своей стороны, и Плутон, недовольный, шмыгнул из машины.
— Чего ты орёшь?— Игорь подвинулся,— не с той ноги встал?
— У него аллергия на хороших "людей",— засадил шпильку в адрес Павла Сашка.
— Ты вообще утихни, а то следом вылетишь. Рули молча, коль дали. Подъё....ть ещё будет,— окончательно вышел из себя Павел.
— За мат можешь и схлопотать, невзирая на чины,— Игорь замахнулся.
— Без рук, мужики, без рук,— успокаивая их, молвил Егорович,— а то обоих посажу.
Отец встретил у калитки. Молча здоровался со всеми за руки. Дошла очередь и до Сашки, но, бросив отцу: "Здоров, батя!", он сиганул через штакетник забора, метрах в трёх от отца, во двор, прыснул к летней кухне и только там остановился.
— Батя! Ну хватит уж. Дело прошлое. Ей-богу, в последний раз. Всё, слово даю, при людях. Ты моё слово знаешь. Железно.
— Чё он там, батя, ещё учудил?— спросил Игорь.
— Весной драку затеял в клубе,— вместо отца ответил Павел,— боксер.
— С кем это? Чего я не в курсе? Что молчишь?— обратился Игорь к Павлу.
— От меня-то ты что хочешь?— Павел пошёл к дому,— его и спроси.
— Как что?— опешил Игорь.— Ты власть или нет? Почему не сказал?
— Потому, что выяснили ещё тогда. Но отец сказал: "Когда прийдет из тайги — вылуплю". Их дело,— ответил Павел.
— Кого бил?— спросил Игорь Саню.
— Бобрина,— Сашка переступал с ноги на ногу.
— Какого?
— Старшего. Семёна,— Сашка улыбался.
— Это аэропортовского, что ли?
— Да. Его.
— Дылду этого?
— Да.
— Чем кончилось?— расспрашивал Игорь.
— Ничем. Помахались малость, потом разошлись.
— Ага, разошлись. Этот в тайгу утёк, а тот прямиком в больницу побежал, весь в крови,— с порога заложил Павел.
— Страху-то, страху,— в калитку вошёл брат Сергей,— зубы целы, рёбра целы. Сам виноват. Первый руки распустил. Вопрос в другом. Тому в армию осенью, бугаю. Вроде здоровый и хулиганистый, а Сашка его под орех разделал, при людях, и никто не говорит как,— Сергей поздоровался со всеми,— отец, беру бандита на поруки.
— Моё слово тоже железное,— снимая ремень, сказал отец.
— Бать. Не уподобляйся деспоту,— Сашка знал, куда давить,— отложи хотя б. Всё не при людях разберёмся.
— Я те отложу. Грамотей. Как ряхи бить, то при народе могёшь, а как ответ держать — то в кусты?
— Да бей,— подходя и подставляя спину, фыркнул Сашка,— напугал тоже.
Отец врезал раз пять ниже спины.
— За школу ему ещё пару раз дай,— наблюдая с порога сцену, предложил Павел,— а то снова сбежит в тайгу. Самоучка. Я его больше прикрывать не стану, надоело.
— Сам и врежь,— посоветовал отец Павлу.
— Я ему врежу! Нашёлся тоже, учитель,— огрызнулся Сашка, растирая задницу,— бать, полегче нельзя?
— Лучше бы стыдно. Иди уж,— отец стал заправлять ремень в штаны.
— Чего — стыдно? Может в армии образумят козла.
При этих Сашкиных словах отец снова потянул ремень из брюк и стал махать им, уже шутя.
— Ну, сорванец, допросишься ты у меня.
— Правильно сказал,— поддержал Сергей Сашку,— таких бить по роже надо. Вот он один раз получил, и всё лето, как шёлковый, а то хороводил тут, покоя от него не было.
Вышла мать.
— Давайте к столу. Стынет. И гостя в пороге держите. Нехорошо,— и, уже к отцу:
— Ты-то хоть старый, а право, из ума выжил. Да нечто при госте пороть можно?— и она махнула на отца полотенцем,— мойте руки и за стол.
— Ладно, мать, не серчай,— входя в дом, сказал отец,— погорячился малость, бывает.
За обедом говорили о произошедшем несчастном случае, последствиях, потом вообще обо всём. Когда все разъехались по делам, Сашка вышел к баньке подбросить дров в печь, проверить, сколько воды. Отец подошёл чуть погодя, в наброшенной на плечи фуфайке, присел на чурку.
— Так, Сашунька, год отсрочки твоей вышел. На этой неделе собирается совет. Тебе быть обязательно. Много вопросов надо решать.
— Бать. Мне что, всё знать надо?
— Всего нет. Да и не скажет тебе всего никто. Если бы знали мы всё, цены бы нам не было.
— Прокурор что, приобщился, что ли?
— Нет. Нейтрален. Ему в это лезть резона нет. Пока мы тут "семьёй" сидим, ему жизнь и так малина, а внутрь к нам ни к чему.
— Но он кое-что имеет?
— Имеет. Без посвящения. За двадцать лет, что он здесь прокурорствует, район — лучший в республике, да, пожалуй, и в Союзе. Четыре ордена получил, в передовых сидит постоянно.
— А материальные блага?
— На что они ему? Он аскет.
— Дети. У него же четверо.
— Что — дети? Девок выдал замуж, разъехались. Ломоть отрезанный, а сын сам устроится. Тут не в деньгах суть.
— Чужой человек. Точнее — чуждый. Не глупый, но мозги заряжены не туда, как и у многих в последнее время. Вон приняли решение, начать строительство железки. От Байкала до Комсомольска, через Чульман. Как это расценить?
— Так ведь в регионе том уголь валом лежит, бери не хочу. Говорят, и железную руду сыскали в запасах не меньших.
— Да здесь, где не копни, всё есть. Край богатейший. От Чульмана до Сковородино ветки по горло хватит. Ан, нет. И, ведь, закопают средства в землю. Людей опять же, с насиженных мест оторвут. Ох, нелюди.
— Бать. Ты-то что за них переживаешь? Пусть делают.
— Сашунька. Каждое неверное решение наверху бьёт по простому народу и сильно. Вот сейчас мы всей страной вроде выгреблись чуток из дерьма, счас бы самое время деревню поднять, переработку наладить. Она ведь, горькая, исстрадалась в крови, им бы подсобить, автодороги провести хотя бы, а они гроши в болото. За тушёнку голландскую да датскую, небось золотом плачено. Мы что, свою делать не можем?
— Почём у них стоит? Вот та, в семьсот грамм?
— Как брать? Если много, оптом, то доллара полтора за банку, а у них в розницу в магазине один доллар шестьдесят три цента.
— А у нас — рубль сорок. Дотирует государство, что ль?
— Нет. Механика здесь иная. Зарплату не доплачивают по-нормальному, а из бюджета не берут. Обману научились, сучьи дети. А вообще-то дотация, конечно. Её же, тушёнку эту, в центре днём с огнём не сыщешь. Это к нам сюда везут, в основном, на Север.
— Плохого что? Там не доплатили, тут сбавили. Значит, регулируют.
— Так это у нас, с надбавками да коэффициентом, до четырёх сотен в месяц. Мы и сыты. А в городах — сотня, чуть больше сотни. В деревне же, чтоб шесть червонцев получить, надо пахать, не разгибая спины от зари до зари, а на гроши такие не очень-то и разживёшься. Вон, у Гавриловича, главврача нашего, голая ставка, девяносто рублей всего. С накрутками — двести. Это что, много?
— Потому народ и ворует. Нутром чует обман.
— Ворует не оттого, что обман виден. От того, что наверху жируют с воровства, там каждый по малости себе прижучивает, по крохам, но берёт. И приучается к этому, и привыкает, и детей, того не осознавая, к тому же ведёт. Потом от соблазна этого вылечиться будет нелегко. Лекарств нет таких, чтоб этот порок обезвредить. Он в мозгах сидит.
— Конечно. Всех не пересажаешь.
— Куда садить? Страна — тюрьма. С какой стороны не подойди. Вроде свободны все, но нет, кругом запреты. Сплошь.
— Военный коммунизм,— утвердительно произнёс Сашка.
— Рабский коммунизм. Я ведь не про строй наш. Про психологию речь веду. Её без крови ни одному народу в истории сменить не удалось, душ везде погубили без счёта. Сам процесс такого перехода страшен.
— Революция?
— Этой девкой развратной пока не пахнет. Пока есть что воровать, никто рыпаться не будет. Всех ведь устраивает. Но чем хуже дела пойдут, а с такими расходами глупыми этого не избежать, будет и заваруха.
— Когда?
— Как время поспеет. Кризиса не миновать.
— Так стрелять начнут. Вон как в Новочеркасске.
— Толпа, да ещё голодная, боли не чует. Всех, коль выйдут, в пещеры не загонишь.
— Что? Чехов вон загнали, венгров и своих загонят.
— Чехи, венгры — что? Их мало, да и густо живут. Да и то лишь скопом задавили. А у нас нет конца и края стране, и проблем не счесть. Тут джина выпустишь, обратно загнать — сил не хватит.
— У нас тихо было?
— Тихо. Переговорщик последний весточку дал.
— Что?
— Предупредил, что на связь скоро не сможет выйти. Видно, отбыл куда-то. Но куда, информации не дал. Скорее всего, это был внешник.
— Так полезут или нет?
— Не думаю. Так сдаётся, что "системка" крутиться начнёт. Не могли они бойню эту не засечь. Это их работа — нас сыскать.
— Им-то мы к чему?
— Мы им задаром не нужны. Средства им наши нужны. Металл, который мы добываем, и который они своим считают, лично-народным.
