Новатерра-2. Часть 2. Рейдер

Вечер был изумителен, и гетман заранее настроился отужинать на веранде, однако наполовину из искреннего интереса, наполовину из вежливости перед радушным хозяином осмотрел внутренний зал питейно-кушательного заведения. И вынужден был честно признать, что — да, случалось и похуже. Интерьер оказался выдержан в стиле хорошей ресторации конца позапрошлого века: морёное дерево, мозаичный паркет, фикусы, пальмы, крахмальные скатерти, тронообразные стулья, витые свечи, фарфор и серебро кувертов, полотняные салфетки... Гетман даже подумал — для кого здесь всё это великолепие?!

Но лично у него вдруг защемило где-то слева, в глубине груди. До боли захотелось посидеть... нет, просто постоять в дремучей совковой тошниловке, за круглым столиком-стойкой, безо всякой скатерти, возложив локти на затёртый гигиенический пластик цвета беж, с корявыми надписями 'Зенит — чемпион!', 'Петя + Гриша =...', 'Синька чмо!'. И чтобы в резных буквах накопилась грязь всех социалистических десятилетий, каждодневно смачиваемая губкой похмельной уборщицы. И чтобы наличествовала кафельная плитка на полу, на веки вечные пропахшая, как псиной, мокрой ветошью половых тряпок. И чтобы — стены, крытые ядовито-жёлтой масляной краской. И чтобы — галерея авангардистских полотен 'Не курить!', 'В спецодежде не обслуживаем!', 'Приносить с собой и распивать спиртные напитки строго воспрещается!'... 'Пальцами и яйцами в солонки не лазить!', 'В долг не наливаем и тем более не даём!'. И чтобы толстомясая, не слишком трезвая буфетчица лет тридцати/пятидесяти, с обязательными золотыми клыками и столь же золотым обручальным кольцом (на левом безымянном пальце) шириной с обруч сорокаведёрной бочки, начисляя дежурный стакан пенсионеру-завсегдатаю, громогласно обсуждала с невидимой судомойкой моральный облик 'мыльного' Хосе Игнасио. И чтобы было как-то так вот...

Подобные заведения не умерли в постперестроечной России. Ведь противоестественного в этих забегаловках для нашего Отечества намного меньше, чем в 'Макдональдсах'. Эстетов же и забугорных журналистов никто не просит туда заходить. Так что пускай себе стоят!

Людей совсем немного. Трудящиеся с близлежащего завода 'Красный шпингалет', отстояв очередь и хлопнув наконец свои законные сто пятьдесят с томатным соком, давно разбрелись по домам, к борщам, яичницам и телевизорам. Плотно сидит только компашка местной гопоты, у них сегодня праздник — День Освобождения из 'обезьянника' в ближайшем отделении милиции. Да ещё двое голошмыг в тёмном углу закусывают чем-то мерзким из бездонного пакета. Да ещё пожилой, обрюзгший прапорщик, старший разъезжего КамАЗа из Зажопинского гарнизона, кормит водителя сомнительными чебуреками, а сам пьёт пиво 'Колос' (из семейства мюнхенских 'лагеров').

Да ещё мы. Втроём. Четверо — уже перебор, ибо не далее как после третьей рюмки единая компания, тут уж к гадалке не ходи, развалится на две. А это плохо. Этого не хочется. Потому что мы — настоящие друзья. Из тех ещё, из ранешних, из бывших. И единение друзей — пожалуй, самое главное в нашей неоднозначной жизни. С годами этой самой жизни друзья, как правило, теряются, уходят, даже умирают. Остаются только интересы. И одиночество среди массы приятелей-знакомцев...

Маленький круглый столик тем уже хорош, что, заняв определённое положение в обществе, ты чувствуешь не пустоту и равнодушие, но дружеские локти справа-слева. Круг замкнулся. Мы непобедимы! Мы твёрдо стоим (и то сказать, ведь не присядешь) на ногах! До определённого предела...

Впрочем, мы предельную норму знаем. Как упал — всё, довольно! Передохни, тебе всех развозить... Да ладно, шутка это, анекдот. Нет на нашем столике излишеств. Заказ довольно скромный. Но предметный. По-мужски. Три пива. Триста граммов 'Охты'. По треугольничку ржаного хлеба. Огурец. Три порции охотничьих колбасок с кетчупом. Женьке — с горчицей, тут уж кто на что учился. И сельдь по-русски (в ценнике написано 'селётка'): бок этой самой рыбки, кольца лука, несколько горошин, три маслины, картошечка 'в мундире' (за отдельное спасибо — без него), ломтик лимона, веточка укропа, веточка петрушки. Неплохо было бы немного масла, ну да ничего, и так сойдёт для пролетарского района. Зато, вон, соли — полная жестянка, не возбраняется даже домой отсыпать, в пользу своего сиротского имущества. Чего-то явно маловато, но... Тут уж никуда не денешься, графинчик больше не вмещает, а бутылку выставлять не интересно, грубо как-то, беспонтово и неэстетично. Ну, да мы люди русские, нам за второй бежать не привыкать. Наверное, больше ни в одном языке мира нет предложения из одних семи глаголов: сидел-сидел, дай, думаю, схожу, куплю выпить...

Мы деликатно просим шумных гопников: 'Чё, бля, потише там низя?!' И получаем милостивое разрешение буфетчицы выкурить по одной. А по второй не будем даже спрашивать... И продолжаем свой неспешный разговор. Не о работе. Так. О том. О сём. О главном. Пусть даже и не настолько главном, как мужская дружба. О памятной связке Кержаков — Аршавин. О Чечне. О Жириновском. О левитации, телекинезе и астрале. Об аварии на атомной электростанции в окрестностях Пекина, в результате чего погибли и умерли впоследствии от лучевой болезни полтора миллиона человек... короче, по китайским меркам, слава Богу, обошлось без жертв! О положении в Ираке. О положении в местах лишения свободы. О положении Авдотьи Леопольдовны (в сорок с большущим гаком лет, незнамо от кого и для чего; впрочем, это её проблемы!). О положении паркета на неровный пол. О положении проколотой иголкой клюквы в самогон. О положении 'она — прогнувшись через спинку кресла, он — в командировке'. В общем, о главном, о житейском, о своём... А старенький магнитофон негромко хрипит полудохлым динамиком:

Весна опять пришла,

И лучики тепла

Доверчиво глядят в мое окно.

Опять защемит грудь

И в душу влезет грусть,

По памяти пойдет со мной...

О, Боже, как давно всё это было! Да и было ли?.. Ладно, пора! И кушать хочется, и — что там за сюрприз такой?!..

Обслуживал VI-персон сам дядька Фрол с фигуристой симпатичной брюнеткой лет двадцати пяти. Дочка, — сказал, — Анюха. Муж с год тому благополучно помре, вот и сидит снова на батюшкиной шее. А бабёнка — хоть куда, и красивая, и весёлая, и хозяйственная, и не дура, и вообще... Болтая якобы 'за жизнь', мэтр д'отель пытливо вглядывался в лица новороссов соответствующего моменту пола. Всех, кроме гетмана. Ну, ясен пенис...

Гостям он сразу предложил размяться охлаждённым супом на курином бульоне, с потрошками птицы, лапшой, кореньями и зеленью. Супчик, густой, наваристый и духовитый, был великолепен. Как-то между делом на столе появились кувшины с разносортным вином, истекающие жиром горячие купаты, огромное блюдо с бужениной и холодными копченостями, свежие овощи, брынза под слезой, а после Анна, плотоядно улыбаясь в несколько десятков... сотен зубов, не требующих стоматологического вмешательства, вкатила в зал тележку с пирогом.

— Курник — царское блюдо для самых дорогих гостей! — торжественным голосом объявил дядька Фрол.

И быстро, но многозначительно переглянулся вдруг с Алиной. Та чуть заметно помотала головой. Гетман сидел как на иголках — что бы это значило, Дух побери?!

— Чё, блин, за курник такой? — поморщившись, спросил Серёга, когда раздувшийся от гордости за свою кухню мэтр неспешно удалился.

— Просто царские понты, — пожал плечами гетман. Однако вовремя опомнился. Явно имела место быть фантазия. И столь же явно — собственной жены. А с нею можно было пошутить, даже зло пошутить, но равнодушно принимать — себе дороже. Потому он незамедлительно добавил. — Очень вкусные понты.

— А то! — самодовольно улыбнулась заговорщица. — Классная штука! Мы с евоным благородием пробовали, когда у батюшки Максимилиана гостили. Этот пирог по скоромным дням подавался к царскому столу. Сначала хлеб, потом вино и мясо, затем уха, как ваши москальские предки называли любое первое блюдо, а между 'ух' — вот этот самый курник.

— И что там? — Серёга пальцем надавил мягкую, чуть подрумяненную корочку.

— Послойно рис, яйца кружочками, курятина с грибами, коренья, травы, специи, всё это пропитано медовым взваром, на вашей поганой москальской мове — соусом. Пробуй, Серёженька, не пожалеешь.

Не пожалел. Никто. Кроме бунчужного. Субтильный Карапет Робертович нажрался до отвала уже первой миской супа. Пардон, силь ву пле, ухи! А между 'ух' только облизывался и деликатно ковырял в зубах.

— Ну, как, дорогое моё вашество, нажра... хм, заморили червячка? — спросила наконец Алина.

И гетман понял — начинается!

— Кажется, я уже бегемота в пузе заморил. Обжорством. Каждый божий день... На боковую?

— Не угадали, товарищ гетман, — воскликнула она, вскочила и захлопала в ладоши. — Десерт! Сладкий стол!

Сигнал её был правильно воспринят в недрах заведения. Мгновение спустя к столу прошествовала Анна с рядком высоких хрустальных бокалов, букетом гладиолусов и двумя бутылками 'Абрау-Дюрсо' на изящном серебряном подносе. Следом за нею тут же появился дядька Фрол с громадным кремовым тортом, украшенным зефиром, дольками лимона, шоколадом и витой свечой.

— Не понял! Мы что-то празднуем? — спросил гетман. Он ожидал чего-то, но — чего?! — Ну-ка, путчисты, извольте..!

Договорить ему не дали. 'Путчистка' соизволила прервать его проникновенный монолог столь же проникновенным поцелуем в губы. Ну да, конечно, стол ведь сладкий!.. А после затянула:

— Happy birthday to you!

Гетман вначале ошалел вовсе не причине своего сорок второго юбилея, о коем в суматохе и с устатку напрочь позабыл, но ввиду здравицы. Жена свободно говорила по-немецки, по-испански, плюс изъяснялась на двух-трёх второстепенных европейских языках, но 'поганой английской мовой' владела на уровне all right и ich verstehe nichts, потому терпеть её не могла. Это была воистину жертва ради любимого.

— С днём рождения, вашество!

— И тебя также, — глупо брякнул в ответ супруг. — Ох, прости... Спасибо, моя прелесть! — и оглушительно треснул ладонью по лбу. — А я забыл совсем!

Сидевший напротив него Богачёв расплылся в инквизиторской улыбке.

— А я тебе о чём двенадцать лет уже толкую? Главное, чтобы себя не забывал!

Ну да, блюститель нравов! Гетманских...

— С днём рождения, братуха, счастья тебе, удачи, если смерти, то мгновенной, если раны — небольшой! Чтоб ты стоял по жизни несгибаемым, как эта свечка. Ну, и, как говорится, чтобы у тебя стоял не хуже...

Друзья обнялись прямо через стол. Алина в это время с большим сомнением помяла пальцами свечу.

— Знаешь, Серёженька, хоть ты нашего славного гетмана и называешь Старым, у него покрепче будет...

— Тебе виднее, мать! — расхохотался Богачёв и поднял бокал, доверху наполненный игристым вином. — За тебя, братан! В простонародье говорят, чтоб, хм, стоял и деньги были. Денег, знаю, есть малёха, сам перед отъездом базланил, типа, подкопил. Правда, собирался при этом исподнее в ломбард снести...

— Аллё! — гетман прервал неоднозначный тост. — Что за народ правителю достался?! То, понимаешь, мужское достоинство его, хм, обсосали, потом кошелёк вывернули, теперь и до исподнего добрались.

— Портянки Alldays ultra, — подключился к веселью Константин. — Одни на каждый день, а запах — на всю жизнь... С днём рождения, Саныч!

Улучив момент, Алёнка прильнула к Александру и жарко прошептала на ухо:

— Папочка, милый, с днем рождения! Я очень-очень люблю тебя! У меня есть для тебя подарок.

— Интересно, — гетман чмокнул её в щеку.

— Он там, в избушке. После, ладно? А ещё я теперь поняла, что такое 'хм'...

— С чем тебя, в свою очередь, от души поздравляю!

Они сидели хорошо, спокойно, весело и мирно. На крохотной эстраде инструментальный дуэт немолодых цыган в красных, под поясок, рубахах тихо наигрывал на скрипке и гитаре. Эпизодически к ним выходила черноокая дева пенсионного возраста и задушевно исполняла хрипловатым голосом старые русские романсы. Вот странно, гетман прежде не встречал цыган на Новатерре и всерьёз считал, что они, проживая скученными таборами-семьями в изолированных поселениях, в День Катаклизма дружно взаимоуничтожили самих себя под корень, а тут — поди же ты...

По мере сгущения тьмы веранда заведения наполнилась народом. Крестьянский люд ложится рано, по заходу солнца, и потому аборигенами Кущевской гетман обозначил лишь группку пацанов при двух корявых молодых девках-оторвах. Остальные явно были пришлыми. У выхода скромно закусывала кучка оборванцев-нищебродов. Через стол от гетманской компании расположились с десяток развесёлых купчишек, видимо, сбившихся в караван за ради пущей безопасности. Клан горцев, зверовато озираясь и поминутно теребя кошмарные на вид кинжалы, не по-исламски лихо расправлялся с... поросёнком. Ну да, Аллах пока что далеко... Впрочем, возможно, это были осетины — православные, пусть и иранцы по природной своей сути. Ещё раз впрочем, истинная суть могла таиться и совсем в другом: голод — не тётка!

Однако беззаботный настрой именинника мгновенно улетучился при беглом взгляде на компанию совсем иного толка. Криминал — сразу определил он социальный статус шестерых мрачных витязей в добротных, пусть и незатейливых, одеждах, занявших стол в дальнем углу веранды. Уж слишком недобро, колюче, а главное, оценивающе, сверкали их глаза. Гетман исподлобья наблюдал, и более всего ему не нравилось, что взгляды абсолютно трезвых с виду 'работников ножа и топора' сосредоточились на его близких...

Между тем компания торговцев, пусть и обильно закусывая, надиралась с поразительной быстротой. С такой, что между градусами опьянения и пуля просвистеть бы не успела. От негромкого шёпота в начале посиделок негоцианты перешли уже на крик. Выслушивать товарища поддатый человек не любит, зато уж самому потрепаться — хлебом не корми. Но одна тема сразу привлекла весь коллектив.

— Рыжую, рыжую!..

— И чёрную хватай, сгодится, третий сорт — не брак...

— Да чё ты ссышь, нас вона скоко!..

— Давай, чеши, Колян!..

Гетман, сидя к хамам боком, не разобрался, кто конкретно помянул про 'третий сорт' в адрес Алины. Драться особо не хотелось, и он решил — пусть в день его рождения исход дурацкой ситуации определят друзья, тем более что Богачёв, сочувственно вздыхая в чей-то персональный адрес, уже взялся разминать кулаки, а добродушный с виду Костик помрачнел и очень быстро становился Константином. Алёнка, разговаривая с авиатором и Карапетом, угрозы не заметила, Алина же с гримасой отвращения и недовольства процитировала Исаака Бабеля:

— Мине нарушают праздник... Дорогие мои, прошу, выпивайте и закусывайте, и пусть вас не волнует этих глупостей!

Сам дядя Изя Бабель, легендарный Беня Крик и его папаша Мендель могли бы гордиться землячкой — фраза получилась настолько прочувствованной, что Карапет мгновенно приумолк и протянул пустую рюмку. Посмеялись. Алина — принуждённо. Ну не привыкла она быть второй из двух, к тому же третьей сортом!.

А к их столу уже подваливал молоденький купчишка, издалека тянул к Алёнке лапу. Пока его штормило на подходе к гавани, Гай Юлий Твердохлеб успел сделать три дела сразу: расстегнул кобуру 'Гюрзы', подал напрягшемуся лётчику сигнал не вмешиваться и рассказал супруге бородатый анекдот. Короткий. В тему.