Это должно быть похоже на смерть.
Семь, восемь... На девяти я открыл глаза.
И увидел удаляющуюся треугольную спину. Котенок быстро шел, сутулясь и сложив руки на груди.
— Что ж, это тоже вариант, — сказал я нарочито легко и сам на себя рассердился за эту гусарскую деланную беспечность. И почувствовал едва ощутимый холодок под ребрами, как будто в грудину сделали инъекцию чего-то ледяного, что быстро растекается под кожей.
Похожее чувство у меня уже возникало — когда я, погружаясь во второй раз, забыл про таймер и очнулся лишь тогда, когда воздуха в резервном баллоне оставалось на пять минут. А я был на семидесятиметровой глубине. Тогда, глядя на рассеянное, едва заметное свечение над головой, обозначающее небо, на черный песок, я чувствовал это холодное ощущение под ребрами. Оно означало, что времени осталось мало и оно уходит. И если оно уйдет все, вернуть я уже ничего не смогу.
В тот раз я выкарабкался. Неделю валялся полуонемевший, почти парализованный, но очнулся.
Время уходит... Но я не под водой! Я дышу воздухом! Время уходит безвозвратно... Я лежу на земле! Мертвенный холод
пробирается сквозь гидрокостюм...
Что еще за морок? Я потряс головой. Как знал, что не стоит спать на голой земле... Котенок не успел уйти далеко, он шел медленно. Я вскочил, разлив таки остатки вина, бросился за ним.
— Эй! — крикнул я чтобы он не испугался шагов за спиной, — Постой!
Он отскочил в сторону, поднимая руки. И я опять увидел блеск его глаз сквозь спутанные волосы. Я надеялся, что время вышло не полностью. Что я еще успею. Мне срочно надо было что-то сказать, что-то очень важное и правильное, такое чтоб хоть на секунду погасить этот блеск. На секунду... А там уже будет проще. Только бы не опоздать...
— Слушай... — сказал я хрипло, — Извини.
Блеск не исчез, но мне показалось, что во взгляде что-то изменилось. Успел?..
— Что хотеть?
— Я это... В общем, забудь, ладно? Я не хотел тебя обидеть.
— Я не хочу тебя видеть, герханец.
— Ну герханец я, что ж делать! — я треснул кулаком по бедру, — Ты за это на меня сердишься?
— Я не сержусь. Я тебя ненавижу.
Это были не просто слова. Он говорил правду.
— Ты хороший, Котенок. Мне приятно, что ты рядом. Нет, не подумай, я не о том. Мне кажется, ты интересный человек. Не отталкивай меня. Я не сделаю тебе плохого. Ты понимаешь? И не смотри на меня так... Я знаю, я — герханец, ты — кайхиттен. Я твой тюремщик, а ты мой пленник. Но здесь, сейчас, — я обвел жестом все окружающее нас,— сидим мы. Не тюремщик и его пленник. Вот ты, вот я. Мы два человека. У нас есть лица, за этими лицами у нас есть мысли. Разные, да, непохожие, да, но мы думаем одинаково. Просто два человека. Давай хотя бы на час забудем все эти глупости. Ты многое пережил, да и мне не шестнадцать, давай хотя бы попробуем... то есть... — я почувствовал, что сбиваюсь, — Давай побудем людьми, а? Хотя бы час.
Не помню, что я еще нес. Из этих неуклюжих слов я пытался слепить волну, которая смогла бы задеть его, хотя бы на секунду передать ему частицу того, что чувствовал в тот момент я. Сердце — оно же так рядом, рукой можно дотянуться. Пусть туда проникнет хотя бы пара слов... Пусть он просто почувствует то, что хочу сказать я. Чуть-чуть... На секунду...
Я говорил, глядя ему в живот. Не хотелось смотреть ему в глаза. Потому что казалось — взгляни я в них и увижу в горящих изумрудах отпечаток, свое отражение. И это отражение может проникнуть в меня и тогда я стану таким, как видит меня он. Я не хотел этого. Наверно, мне лучше было и вовсе закрыть глаза.
Я почувствовал, что произойдет. Котенок с отвращением засопит, отвернется и пойдет дальше. Он не поймет того, что я хочу ему сказать. Моя волна рассыплется и уйдет в песок, оставив на поверхности лишь смутно угадываемое темное пятно. Мы не могли друг друга понять.
Я поднял голову.
Глаза его блестели, но это был не тот блеск, что минуту назад. Точнее, не совсем тот. Котенок стоял неподвижно и задумчиво смотрел себе под ноги. Бесконечно одинокая статуя на песке. Призрак необитаемого острова. Котенок, к тебе можно лететь много световых лет и все равно быть бесконечно далеким от тебя. Ты — свет на горизонте. К тебе
нельзя прикоснуться потому что ты всегда будешь где-то там. Там, куда я не смогу придти, даже если идти придется всю жизнь. Может, поэтому меня к тебе и тянет, Котенок. Я хочу дойти. Может — чтобы понять тебя, может — чтобы понять себя — такого, каким когда-то был. Может, мне вообще это не надо. Я не знаю. Но я хочу дойти. И увидеть. Дай мне шанс. Высвети лунную дорожку в ледяном и черном океане. Я попробую пройти по ней. Всего шанс...
Он молчал. Кусочек вечной пустоты, замороженная капелька вечности в теле человека.
И тогда я сделал то, чего не должен был сделать. То, что должно было все разрушить.
Я просто подошел к нему и обнял. Одна рука — сзади на талию, другая — через всю спину. Его правое ухо вдруг оказалось перед моим носом, густые ресницы дрогнули... Непослушные волосы легли на мою щеку, от них пахло знакомо и запах этот мог быть похожим на корицу, а мог быть похожим на миллион совсем других запахов Вселенной.
Это было самым глупым и самым ужасным из всего, что я вообще мог сделать в этой ситуации.
Мысли пришли гораздо позже, они не поспели за руками. А пока они шли, я держал в объятьях немного дрожащее маленькое тело и чувствовал, как колотит меня самого, колотит изнутри. У меня было ощущение, что я держу готовую взорваться бомбу.
Это было самоубийственной глупостью, это было безумием. Может, поэтому я так и сделал.
Я всего лишь хочу дойти...
Он ничего не сказал. Шмыгнул носом, на секунду прижался щекой к моему плечу, шевельнул шеей и резко высвободился. Не так, как сделал бы, если б хотел ударить. Просто потянулся в сторону. Я выпустил его.
— Котенок...
Он дрогнул. Совсем чуть-чуть. Встряхнулся, словно только теперь осознал, что коснулся меня, помотал головой. И сказал совершенно безэмоционально:
— Не прикасайся ко мне. Я понимать тебя.
Я все еще чувствовал его, кожа предплечья еще помнила его дыхание, едва теплое. И запах его волос...
"Проклятье, — подумал я тоскливо, стискивая зубы до боли в висках, — Неужели..."
Я почувствовал себя отвратительно. Лоб покрылся болотной влагой.
Мы пошли обратно к костру — он впереди, я в нескольких метрах позади. Чтобы не смотреть ему в спину, я смотрел вниз, на его аккуратные ровные следы с глубокими узкими вмятинами пяток и едва заметными отпечатками пальцев.
Он сел там, где сидел, осторожно отставив пустые консервные банки. Я устроился по другую сторону костра. На песке лежал бокал, на донышке которого осталось немного вина. Я поднял его, размышляя, стоит ли его вылить или просто долить из бутылки.
— Дай, — неожиданно сказал Котенок. И протянул руку, уверенно, будто бокал должен был сам, подчиняясь невидимой, но послушной силе, перелететь по воздуху.
— Ты хочешь вина? — на всякий случай спросил я.
— Вино, да.
— Оно крепкое.
— Дай.
Я протянул ему бокал, солнце весело сверкнуло на его краю и словно растворилось в вине. Котенок осторожно принял его, посмотрел мельком сквозь стекло на солнце и одним глотком проглотил его.
— Все, — сказал он также безэмоционально, возвращая его.
Я с удивлением покрутил в руках бокал, глядя на багровые потеки. Налил себе, но пить не стал, поставил на грудь, придерживая чтоб не упал. Чувство холода под ребрами прошло, на смену ему пришло что-то другое, но разобраться в нем было решительно невозможно.
— Понравилось?
Он неопределенно сощурился.
— Налить еще?
— Нет.
— Ну ладно. Еще часик полежим, думаю. Потом двинем обратно. Солнце спадет, будет не так душно.
— Да.
— У тебя есть родственники? — спросил я, все также глядя на вино.
Он непонимающе уставился на меня, ресницы дрогнули.
— Родственники, — повторил я, — Родители, братья, сестры... Родственники. Родичи.
— Родичи, — он помолчал и медленно покачал головой, — Нет.
— Они погибли?
— Да.
— Ясно... Извини. Имперские войска?
— Да.
— Извини.
— Это был не ты, — Котенок сорвал травинку, взял ее губами.
— Наверно. Я тоже сражался против кайхиттенов. Давно и случайно. Так вышло.
Он смолчал. Потом вынул изо рта травинку, подозрительно ее осмотрел и отбросил в сторону.
— А ты? Твои родственники?
— У меня их нет, — сказал я просто. Вина уже не хотелось. Оно стояло на моей груди как памятник на могильной плите. Наверно, это и был тот памятник, который я заслужил.
— Тоже погибли?
— Почти. Мать погибла через два года после моего рождения. Редкая болезнь, у нее была предрасположенность...
Отец фактически отрекся от меня. Брат погиб двадцать два года назад.
— Он был воин?
— В нашем роду все были воинами. Он был старше меня... На четыре года всего. Котенок внимательно посмотрел на меня.
— Он погиб в бою?
— И да и нет, — я сам удивлялся, как легко даются слова. Они срывались с языка одно за другим, звенящей цепью.
Одно звено тянуло за собой другое, — Он был в свите одного генерала.
— Штаб, — немного разочарованно сказал Котенок.
— Да. Флагман, на котором он был, наткнулся на старую мину неподалеку от Юпитера. Старая мина времен предыдущей войны. Может быть, даже наша. Просто кусок металла с устаревшей и барахлящей начинкой. Космический хлам. Их вылавливали тысячами. А та осталась... Просто несчастный случай.
— Мина... — эхом повторил он.
— Она ничего не могла сделать флагману, это был один из лучших кораблей того времени. Гордость имперского флота. Один из самых дорогих кусков металла с человеческой начинкой в нашей истории. Он один стоил целого флота. Он мог выдержать сотню таких мин.
Я отпил вина, не приподнимая головы. Оно побежало тонкими ручейками по уголкам губ, защекотало шею. Я смотрел в небо и видел редкую сетку ветвей и усталый, обложенный облаками, шар солнца. Он спешил закатиться за край неба.
— Ему просто не повезло. Мина попала на стык двух отсеков. Потом выяснилось, что там во время последнего планового ремонта была незначительно повреждена обшивка. Этого никто не знал. А кто знал, тот молчал. Система безопасности отказала, сейчас уже нельзя сказать, почему. Возможно, неполадки с силовой установкой. Она не могла пострадать, она была надежно спрятана и продублирована, но... Вся информация об аварии была засекречена. Даже для нас. Отец смог отыскать что-то, но мало. Вахтенный офицер, отвечающий за живучесть палубы, погиб в первые же минуты. Многие из рядовых вышли в свой первый межпланетный поход. Вчерашние юнкера, отличники учебы, как они, небось, гордились тем, что попали на флагман. Этот корабль не собирался в бой, всего лишь небольшой учебный поход внутри системы. Практическая проверка после ремонта, новый экипаж... Это были учения, никто не думал, что у орбиты маленькой планеты их ждет такая старая штука... Разгерметизация сразу двух отсеков, повреждения обшивки еще на двух. Пожар во внутренних помещениях, отказ системы охлаждения у одного из реакторов. Пожар на корабле — это страшная вещь.
Котенок водил пальцами по земле. Кажется, он рисовал какой-то сложный узор, не задумываясь о его смысле.
Он знал, что это такое — пожар на корабле. Когда тело зажато между кипящей удушающей смертью и ледяными когтями вакуума.
— Начала гореть внутренняя обшивка тех отсеков, которые уже были загерметизированы. У флагмана была очень сильная система безопасности. Самая современная, наверно. Он мог действовать даже после таких повреждений, которые для кораблей его класса считались смертельными. Но так совпало. Когда-то, много веков назад, на Земле были рыцари, воины, которые носили на себе стальные доспехи. Очень тяжелые, очень надежные, от них отскакивали мечи и стрелы. Но иногда бывало так, что наконечник стрелы или лезвие меча находило щель... Маленькую щель в доспехе. И рыцарь погибал. Так же и с кораблем. Наконечником стрелы оказалась та старая мина. Система пожаротушения включилась с опозданием и не везде. Фильтрующие установки не успевали очистить воздух. Дым... Люди умирали в тесных боевых коридорах. Вчерашние юнкера, в парадных белых мундирах. Многие из них одели эти мундиры в первый раз. Потом стали рваться арсеналы нижней палубы.
Котенок протянул руку. Я молча протянул ему бокал. Его рука немного дрогнула. Он отпил немного, совсем чуть-чуть, облизнул губы.
— Мой брат был там. Он мог оставаться на своем месте, согласно боевому расписанию. Уничтожить центр управления флагмана такого класса можно только прямым попаданием многоступенчатой ракеты четвертого класса с комбинированной боеголовкой. Но он не остался. Он спустился на нижнюю палубу чтобы разобраться, почему не работает блок управления системы пожаротушения одного из отсеков. Огонь подбирался к арсеналу главного калибра. Один взрыв — и от флагмана осталась бы только мелкая пыль. Люди боялись идти туда, там нечем было дышать, рвались снаряды... Дежурный офицер не смог заставить идти аварийную команду. Потом их предали трибуналу, но это было потом. А он пошел. Иногда он снится мне — в своем белом кителе, бегущий сквозь горящий и чадящий ад... Металл переборок дрожит, корабль стонет, как раненный. Грохот... Он бежит почти наощупь, сняв белую фуражку, стиснув зубы. Пробирается вперед, цепляясь за покореженные листы обшивки, прижимаясь к побелевшему от жара металлу... Наверно, мне это будет сниться всегда.
Котенок сделал еще глоток, передал бокал. Я поставил его на землю. Просто кусок причудливо изогнутого стекла.
— Он успел. Каким-то образом восстановил подачу энергии, теперь никто не знает, как. Во многом благодаря ему флагман уцелел. Потерял много людей, получил сильные повреждения, но вернулся своим ходом на завод. Даже с одним реактором и двумя уничтоженными отсеками он сохранял управление. Огонь остановили, когда до главного арсенала оставалось совсем немного. Наверно, это было чудо. Погибло тридцать восемь человек, почти все — рядовые, неопытные. Их наградили, конечно.
— А твой брат?
— Брат... Когда он возвращался, на его пути взорвался арсенал снарядов вспомогательного калибра. Их было немного, бОльшую часть успели вынести, но несколько снарядов взорвались рядом. Он получил два тяжелых ранения и потерял сознание. В том переполохе о нем вспомнили не сразу. Когда за ним послали спасательную команду, оказалось, что он задохнулся. Если бы он стоял, наверно, ничего бы не случилось, но он упал на палубу, где концентрация газов была сильнее. Ему просто не повезло.
— Он умер.
— Да. Ему посмертно присудили ленту героя, как и всем тридцати восьми. Генерал представил его к высшей награде, но представление пришлось отозвать. Герханцев предпочитают не награждать.
— Почему?
— Так повелось. Награждают только в крайнем случае и в боевых зонах. Этот случай прошел как авария, вызванная дефектами корабля и неопытностью экипажа. Виновных наказали. Отца с тех пор я почти не видел. Он подал прошение о переводе в отдаленную систему. Смерть брата сильно его подорвала.
