Я не считаю себя таким уж нервным, но внезапных прикосновений не люблю. Особенно в транспорте или на улице. Даже мама рискует нарваться на мой вопль, если хотя бы не кашлянет прежде, чем дотронуться до меня. Лишь Хиле я всегда это позволял — с детства.
Может быть, я вскрикнул от неожиданности, не помню. Во всяком случае, моя жена оторвалась от окна, а толстяк перестал обмахиваться газетой.
— Извините, — сказал голос, и, обернувшись, я увидел смутно знакомое лицо, русые, зализанные за уши волосы, темные брови, бесцветные глаза за стеклами тяжелых очков. — Извините, если я ошибаюсь, но ведь вы — Эрик и Эльза, мои соседи?..
Мы с Хилей переглянулись и снова уставились на незнакомца. Он стоял позади меня, перегнувшись через спинку сиденья, и улыбался, показывая чистые, белые, как у собаки, зубы. Я не мог вспомнить, где его видел, и не понимал, с какой радости этот странный юноша оказался моим соседом.
— Да я Зиманский! — с готовностью помог он. — Теперь припоминаете?.. Из пятой квартиры.
— А-а! — я вспомнил крохотное облачко, омрачившее день моей свадьбы, но — вежливость и еще раз вежливость! — улыбнулся и кивнул. — Конечно. Здравствуйте.
Хиля не поздоровалась. Свежая, нарядная, состоящая вся из румянца и света, она вдруг помрачнела, и ясный ее взгляд сделался тяжелым. Сидя вполоборота к Зиманскому, она молча и сосредоточенно принялась рассматривать свои отполированные розовые ногти, и я понял, что положение нужно спасать.
— Смотри, Хиля, вон та фабрика, где в прошлый раз два человека ремонтировали трубу, — я показал на проплывающие за окном строения и хотел было отвернуться от Зиманского, но тот вдруг бодро перебежал на нашу сторону и уселся рядом со мной, так что теперь мы оба сидели напротив Хили. Костюм на нем в этот раз был получше, шерстяной, темно-серый, с галстуком в тон, но что-то во внешности все равно выдавало бывшего рабочего, может быть, крепкая мускулистая шея с обрезанным по краю воротника загаром.
— Да-да, — весело сказал он, — мне тоже нравится эта дорога. Вроде бы — все создано руками человека, а как на самом деле красиво!
Хиля фыркнула и демонстративно уставилась в окно.
— Я что-то не так сказал? — удивился Зиманский. — Или ваша дама просто в плохом настроении?
Мне не понравилось слово "дама", хотя, если разобраться, это ведь не оскорбление, а скорее комплимент. Но все равно — не понравилось.
— Извините, товарищ Зиманский, Эльза — моя жена, — инстинктивно я чуть придвинулся к Хиле, так, что мы столкнулись коленками, готовый в любую минуту взять ее за руку и перейти с ней на другое место.
— Ну да, конечно, — молодой человек пожал плечами. — Я знаю, я же видел, как вы ехали регистрироваться. Но стать женой — не значит перестать быть дамой, верно? А кстати, вы едете не в поселок Ваксино? Там целлюлозный комбинат.
— Вовсе нет, — я улыбнулся, надеясь, что разговор окончен.
Нельзя сказать, что Зиманский сразу показался мне неприятным. Было в нем что-то располагающее, и при других обстоятельствах мы могли бы немножко поболтать о жизни, просто так, по-соседски. Но он явно не понравился Хиле, а раз так — не может быть между нами никаких разговоров.
Родители вырастили меня в абсолютной любви к Закону и Морали, а кроме того, научили уважать Семью, и я представить себе не мог, как это — не посчитаться со своей женой и сделать что-то, что испортит ей настроение. Речь ведь идет не о блажи, тут другое — таинственная область человеческих симпатий и антипатий, где властвуют особые законы и где не может быть ничего черно-белого, ты в любом случае выбираешь между семьей и еще какими-то отношениями (даже дружбой, если на то пошло). И выбираешь — всерьез.
— А жаль, там сегодня интересное мероприятие будет, — как ни в чем не бывало, сказал Зиманский. — Может, я вас все-таки уговорю? Одному, знаете, скучно. Не привык быть инспектором.
Хиля на мгновение закатила глаза, но сдержалась и вежливо, с нотками любезнейшего холода ответила:
— Простите, товарищ, мы с мужем едем просто на прогулку, никаких мероприятий. Спасибо за приглашение.
Парень поправил очки, кашлянул и с подчеркнутым вниманием повернулся ко мне:
— Ну так как, Эрик, не пойдете? Я вам обещаю — это правда интересно.
Я почувствовал легкий приступ удивленного раздражения:
— Эльза же вам сказала — мы гулять едем.
— М-да. Эльза... м-да, — он тонко усмехнулся. — Конечно. Но вас же двое, вот я и хочу услышать... ммм... вторую сторону.
В его словах содержался какой-то подтекст, который я недопонял — зато хорошо поняла Хиля:
— А вы, товарищ, чуть-чуть зарываетесь, вам не кажется?
Зиманский моментально сменил выражение лица, словно оно было мягкой резиновой маской:
— Ох, Эля, это недостаток воспитания! Что вы хотите — вырос в рабочем квартале.
— Это заметно, — она и не думала смягчаться. — Смотрите на женщину, как на придаток к мужу, да? И гордитесь еще, наверное, такой психологией?
— В психологии я вообще ничего не понимаю! — Зиманский поднял раскрытые ладони, сдаваясь. — Мое дело — статистика. Цифры и еще раз цифры. А что касается женщин — я без претензий, среди них тоже попадаются неплохие экземпляры, — он широко улыбнулся и быстро выстрелил взглядом в мою сторону, словно ища поддержки.
Мне уже приходилось слышать мнение, что женщина — человек в некотором роде неполноценный, не имеющий права голоса, даже как бы и не человек вовсе, но я думаю, неполноценен как раз тот, кто мне это сказал. Вообще от рассуждений на тему, кто у нас более, а кто — менее человек, очень заметно попахивает комплексом этой самой неполноценности, будто залежавшейся колбасой, уже покрытой пленкой гнили. У меня на эти разговоры устойчивая аллергия.
— Знаете что, товарищ Зиманский? — я взял руки Хили в свои и чуть сжал. — Ваше мнение, безусловно, имеет право на существование, но мы с Эльзой собрались погулять, и...
— Боже мой, не обижайтесь на меня! — Зиманский вдруг испуганно побледнел и схватил меня за локоть. — Вы обиделись? — он посмотрел на Хилю. — Умоляю вас, дорогая моя, простите. Ну, сморозил идиот, что с него взять?.. Я же никому зла не желаю, я восхищаюсь вами, поверьте мне, пожалуйста!..
Хиля вежливо улыбнулась:
— Да нет, какое там... Обычный мужской шовинизм, мы это в школе проходили. Единственно — если решите заявить что-то подобное публично, полистайте перед этим Моральный кодекс. Так, на всякий случай, чтобы не было вопросов, если морду набьют.
— Хиля! — я не знал, засмеяться мне или просто увести ее от греха подальше.
"Первая Грузовая" — прозвучало в динамиках. Поезд затормозил, и мне показалось, что Зиманский сейчас встанет и выйдет из вагона, во всяком случае, он сделал такое движение. На лице у него появилась гримаса то ли обиды, то ли раздражения, и Хиля — я видел — усмехнулась, довольная.
За шесть лет нашего досвадебного знакомства я успел хорошо изучить ее характер и ничему не удивился. Она такая, для нее главное — не истина, а победа, но разве можно человека за это судить? В конце концов, самолюбие — достаточно веская причина для того, чтобы просто поставить обидчика на место, не доискиваясь причин его поведения.
Однако — двери закрылись, а Зиманский остался. Положив ногу на ногу, он вынул из своего плоского дерматинового портфеля сложенную газету "Статистический вестник", развернул ее и стал внимательно читать. Мы молчали. Хиля глядела в окно, подперев кулаком щеку, я тоже от нечего делать уставился на красно-кирпичную громаду "Металлурга" (в народе — "крематория") с тремя орденами на фасаде, закрывающую половину неба за железнодорожными путями. Трубы, как всегда, выдыхали огромные клубы темно-серого дыма, плотного, как каучук. Дым вливался в небо и пачкал чистые облака, но все-таки облачная белизна оказывалась сильнее и поглощала грязь без остатка.
Прошло несколько минут. Хиля поерзала на месте и кинула неуверенный взгляд на нашего непрошеного попутчика. Это тоже в ее характере: если человек долго молчит и не надоедает, она начинает нервничать.
Я улыбнулся и легонько толкнул ее коленкой, глазами указав на Зиманского. Она тоже улыбнулась и отвела со лба недавно подровненную русую челку:
— И что говорит статистика?
— По поводу чего? — парень поднял глаза.
— Ну, хотя бы по поводу электричек.
— Электрички?.. так... ну, вот. За первые два квартала текущего года введено в строй четыре новых локомотива и двадцать семь вагонов, списано в металлолом — один локомотив и девять вагонов. Отремонтировано в общей сложности шестьдесят три километра путей, из них с полной заменой полотна — четырнадцать, с заменой полотна и электрооборудования — пять целых и три десятых.
— Как интересно, — Хиля вытянула ноги и откинулась на спинку сиденья.
— А вы знаете, — Зиманский сложил газету, — что в черте города на настоящий момент проживает сто двадцать семь тысяч триста четыре девушки в возрасте от шестнадцати до двадцати пяти лет?
— Ну и что?
— Вы из них — самая хорошенькая.
— А мужчин того же возраста сколько? — поинтересовался я.
— Сто тридцать четыре тысячи двести двадцать девять.
— Вы придумываете, или у вас память такая? — удивилась Хиля.
— В том-то и фишка, что память! — розово улыбнулся Зиманский. — Вы думаете, как я вдруг из рабочего комбинезона выпрыгнул? Из-за нее, из-за памяти! Я же — идеальный статистик!
— Да-а...
— Хотите, я назову вам серийный номер радиоприемника, установленного в служебной машине, на которой вы ехали на свадьбу?
— Верю, верю! — моя жена махнула на него рукой, засмеялась. — Везет людям. Мне бы такую память! А то вечно что-нибудь забываю.
— Увы. Я — еще больший растяпа. Помню только цифры, — Зиманский убрал газету в портфель и сложил руки, на манер беременной женщины, на животе. — А что еще нужно статистику? Цифры, и ничего больше. Вот и вырос, можно сказать.
— От вас жена-то не стонет? — Хиля прищурилась.
— А нет у меня жены!
— Что так плохо? Вам лет-то уже порядочно. Или вы — "непродленка"?
Зиманский весело рассмеялся:
— Интересный какой термин! Впервые услышал. Кстати, в среднем, из ста заключаемых браков тридцать восемь не продлеваются на второй срок. Почти половина!
— Тридцать восемь — не почти половина, а чуть больше трети. И это нормально.
Они помолчали, меряя друг друга оценивающими взглядами, потом Хиля склонила голову набок:
— Вас как зовут-то? Я же не могу — "товарищ Зиманский". Мы не на собрании.
— Ничего, нормально. Я имя свое просто ненавижу — Егор. Лучше — Зиманский, и можно без "товарища"... Да, а почему вы — Хиля, если вы Эльза?
— Прозвище, — моя жена шевельнула бровями, словно говоря: "И прошу любить и жаловать".
— И нравится? Прозвище?.. А меня в школе Дедом Морозом звали, но сейчас, думаю, это как-то не пойдет. Кстати! Со следующего года новшество намечается — брак сможет продлевать семейный инспектор, надо будет ему только заявления отдать. И ходить никуда не придется.
— Да? Ну, Розочке прибавится работы! — Хиля весело хлопнула себя по коленке. — Правда, Эрик?
Я представил себе нашу инспекторшу с ее бешеной активностью и усмехнулся:
— По-моему, ей это только на руку. А то столько энергии в небо уходит — жалко.
Зиманский покачал головой:
— И это все потому, что браки зачастую не продлеваются из-за нашей элементарной лени. Тянут до последнего, а потом локти кусают. Вот и решили для проверки попробовать, может, и улучшится статистика.
— А еще что-нибудь расскажите, — попросила Хиля. — Люблю интересные наблюдения.
— Еще? Ну, по сравнению с аналогичным периодом прошлого года, количество незаконнорожденных детей в рабочей среде уменьшилось на три целых и семьдесят пять сотых процента.
— А что, такие еще бывают?!
— Бывают. Законодательство все-таки несовершенно.
Моя жена изумленно потрясла головой:
— Нет, ну как это может быть — незаконнорожденные? Есть же Моральный отдел, есть дознаватели... А как же матери?
— А что матери? Плохо, конечно. Жертвой любого преступления быть плохо...
Лицо Хили сразу омрачилось, но она ничего не сказала.
Электричка въехала на мост через реку Нету и тихо застучала по нему на небольшой скорости. Солнце облило водную гладь, сделав ее лакированной, сверкающей, чистой, как зеркало. Где-то вдалеке виднелась уползающая к горизонту баржа, вдоль берегов сновали паруса яхт-клуба, маячил катер речного патруля. Желтая полоска пляжа пестрела купальниками, а вода у этой полоски казалась кипящей — там было тесно от людей. Я засмотрелся: над горизонтом набирал высоту самолет, почти такой же, как наша игрушка, только настоящий, пассажирский — он поднимался в синеву невесомо и легко, прямо, как стрела, потому что внутри у него, естественно, не было никакого механизма, заставляющего машину летать по кругу.
— Хиля, посмотри!..
— Это "Ладья", — со знанием дела объяснил Зиманский, щурясь от ярких солнечных бликов. — Совсем новая модель. Вмещает девяносто пассажиров и пять членов экипажа. У него усовершенствованный двигатель, и...
Приложив руку козырьком ко лбу, Хиля смотрела, никого из нас не слыша. Притихли и остальные люди в вагоне: нечасто можно увидеть самолет на самом старте, когда притяжение Земли еще сдерживает свободный размах его крыльев, а обшивка, синяя от неба, не успев остынуть в заоблачном холоде, хранит тепло солнечных лучей — последнее перед бездной.
— Кра-со-та!.. — сказал кто-то у меня за спиной сдавленным, восхищенным голосом.
— Вот бы полетать... — пробормотала Хиля. — Эрик, давай накопим на билет, полетим к морю? А?.. Ну, пожалуйста!
Самолет нырнул, запутался в облаке, возник снова.
— Если мы и накопим, — сказал я, — то только на "Икар", а это совсем не то, что ты хочешь...
— "Икар" — детская игрушка, — поджал губы Зиманский. — Позволяет, конечно, не трястись двое суток в поезде, но это — не самолет. Я летал как-то. Еле ползет. И низко — хоть столбы телеграфные считай.
Электричка чуть прибавила скорость: мост кончился. Снова потянулись ровные квадраты полей, пыльные пригородные дороги, переезды со шлагбаумами, полосатые будки станционных смотрителей, платформы, склады, домишки. Самолет исчез. Хиля отстранилась от окна.
Зиманский несколько секунд смотрел на нее, потом спросил:
— А если это будет шар? Воздушный шар?
— Где? — удивилась Хиля.
— Там, — он махнул рукой куда-то за окно, — на целлюлозном комбинате. Я для того и еду — сегодня будут шар запускать. Сделали, представляете, из отходов производства...
— Серьезно? Настоящий шар?
— Ну да. Летает. Во всяком случае, должен. Отправляли меня в эту поездку, так и сказали: можешь прокатиться. На самом-то деле, конечно, я еду возрастной состав рабочих изучать — страсть как интересно.
Хиля радостно вскинулась:
— То есть, и нам можно? Вы нас приглашаете?..
Зиманский кивнул. А я, если бы знал тогда, чем все это кончится, схватил бы Хилю в охапку и утащил оттуда прочь, не теряя ни секунды, сошел с ней на ближайшей станции, и больше никогда мы бы не увидели этого человека — никогда! Но откуда я мог знать?..
