— Только не вздумай за меня мстить! — Голубкин рассмеялся. — Я сам разберусь, без народного ополчения. Он, идиот, просто не понимает, с кем связался. А время мелких пакостей уже прошло...

— Юра, не надо, миленький...

— Тебе про козу уже рассказывали? Сейчас обедать будем — расскажу. Он тогда так орал, что чуть не умер. А коза — не моих рук дело, она сама откуда-то приперлась. Я, знаешь, до своей палатки тогда дошел, лег и лежу. Встать не могу. Бойцы приходят, восхищаются, руку мне жмут, говорят, что давно у них на душе так хорошо не было.... А я все лежу, и мне тоже хорошо. Очень хороший был день, светлый какой-то... Я думал, больше такого не будет. А сегодня иду по коридору, навстречу — Крюгер, харя такая радостная, что сейчас треснет. Что-то начал мне внушать, а я его даже не слышу, отвечаю машинально, потому что рядом дверь, а за дверью — ты спишь. Понимаешь, у меня такое чувство было, что со мной ничего не случится, пока ты у меня есть. Как соломинка.

Аля погладила его по голове:

— А это так и есть, с тобой ничего не случится. А если случится, я тебя спасу. Я у тебя всегда есть... всегда буду... даже если мы, не дай Бог, расстанемся, я все равно буду где-то... ты сможешь меня позвать, вот так: "Сашка, помоги!". Знаешь, так, наверное, будет, даже если я когда-нибудь перестану тебя любить...

— Опять ревешь, — тихо сказал Голубкин. — Не трави мне, Саш, душу. Мы всего месяц и три дня назад встретились, а ты уже расставаться собираешься? У нас, если на то пошло, все еще впереди. Только главного никогда не будет — того, что ты хочешь. К сожалению, я — временное явление в твоей жизни. И, если я делаю тебя счастливой, будем вместе — сколько получится...

Аля улыбнулась сквозь слезы:

— Это не важно — сколько. Важно — как.

— Ну, хочешь, я поеду с вами на этот несчастный канал? Не хочется мне проводить время в одной компании с твоей Татьяной, но ради тебя, так и быть, потерплю.

— Юра, — девушка вдруг повеселела, — а давай, приклеим ботинки Крюгера к полу "Моментом"? Или возьмем у Таньки шприц и закачаем ему в стулья сырое яйцо! Оно протухнет, и ему придется всю мебель выбрасывать!.. А хочешь, я сделаю вид, что он мне безумно нравится? Пусть помучается пупсик, ночей не поспит, у него же кризис, это ежику понятно! Знаешь, как он меня сегодня глазами раздевал?..

— Вот скотина, — с удовольствием сказал Голубкин, взял ее за руку и повел из зала прочь, прислушиваясь, не несет ли черт кого-нибудь с улицы. — И этот туда же. Уж чья бы корова мычала...

* * *

— Представляешь, — Леша размял в руках хлебный мякиш и принялся лепить из него человечка, — зашел на минутку в канцелярию, переодеться хотел, чтобы в столовку идти, а там — какая-то сволочь лупоглазая стоит и разоряется на весь узел, как у нас все плохо. Меня увидел и давай визжать, почему я, такой грязный и вонючий, по помещениям шляюсь. Ну, я ему отвечаю: дорогой мой товарищ, я, к вашему сведению, все утро реанимировал аппаратную дальней связи, и мне сам Бог велел грязным быть, это ж не цветы нюхать, это, брат, все-таки посерьезнее...

— Крюгер, — понимающе кивнула Таня.

— Он и тебя умудрился достать? — Алексей изумленно покачал головой и приделал своему человечку рожки. — Он везде. Он нас окружил. По-моему, это сам Сатана.

— У него длинные руки, — согласилась девушка, — но заграница, Киса, нам поможет.

— Мне Юрку жалко. Ему больше всех утром из-за этой аппаратной досталось. Мужики сказали, он еле из штаба вышел, за сердце держался. Доведет его этот козел, я чувствую.

Таня хмыкнула:

— Ага. Крюгер — Сатана, а Голубь — ангел с крылышками. Сам виноват, аппаратную-то он посеял.

— Ты что после обеда делаешь? — миролюбиво поинтересовался Леша.

— Перевязочную домываю, полтора окна осталось и пол. Потом, наверное, пошлют стены в коридоре красить, уже краску притащили, веселенькую такую, желтенькую...

— А я завел аппаратную-то.

— Да ты что!.. Быть не может! Ну, Кулибин... ну, ты меня потряс...

Алексей улыбнулся, довольный:

— Ребята помогли. Игорь там такой есть, с клубной машины. Золото, а не парень! Все умеет. Я ему купил крышку трамблера, а он мне всю проводку сделал, загляденье просто. Кабину вычистили, подкрасили, все смазали, даже сиденье от пыли выбили. В кунге, правда, еще конь не валялся, аппаратура отсырела, не контачит. Но до вечера, надеюсь, хоть на что-нибудь разродимся. Люблю, Танюш, технику. А еще больше люблю хороших людей. Кстати — забыл! Двадцать девятого, в субботу, мы едем на канал отмечать окончание кошмара.

— Согласился?.. — Таня растерянно положила ложку.

— Да. Он мне позвонил как раз в тот момент, когда наш черт с рогами проводил со мной воспитательную беседу. Видела бы ты эту рожу, когда я с Юркой разговаривал! И что потом началось! Бойцы просто окаменели, уши у них завяли и в трубочку свернулись. Вступительная реплика была особенно удачная: "Вы меня совсем не замечаете, Алексей Павлович, вам что, лупу дать?".

Таня рухнула лицом в стол, визжа не столько от сказанного, сколько от выражения лица Алексея. Ей было настолько хорошо, что суп, который она до этого ела, попал в нос и заставил ее оглушительно чихнуть.

— Не плачь, солнышко, ты еще не слышала, что он говорил потом, — Леша безмятежно улыбался. — Это был долгий, красивый монолог возмущенной невинности. Я слушал его и думал о тебе, Таня. Эти мысли не дали моей крыше съехать от восторга. А потом я вспомнил о своем голодном желудке и начал демонстративно расстегивать штаны...

— Не рассказывай! — кашляя от хохота, девушка пыталась вытереть слезы, но руки не слушались. — И такое лицо не делай!.. Ты на хомячка становишься похож, я больше не могу это видеть!..

— Нет, погоди, — Алексей мягко тронул ее поверженную голову. — Понимаешь, когда я начал расстегивать штаны, он как-то напрягся...

— Ле-ша!... Не на-адо!..

К ним поворачивались смеющиеся лица офицеров, кто-то вдалеке заметил за общим гамом: "Ну все, Голубь номер два!". Потом над столиками неожиданно разнеслось: "Шухер!", и десятки голов тут же воровато пригнулись к тарелкам, словно сейчас в столовой должен был начаться артиллерийский обстрел.

— О-о, а вот и сам отец русской демократии! — вытягивая шею и еще кашляя, заметила Таня. — Выполз из родного болота и тащится сюда, распространяя ядовитые испарения. Зажми нос, старик, сейчас тут будет сильно пахнуть.

Подполковник Урусов остановился на пороге нарядной столовой и сунул руки за ремень новенького камуфляжа. Кепка сидела на нем как-то странно, словно в ней находилась не человеческая голова, а трехлитровая банка из-под соленых огурцов.

— Кушаете? — активно разыскивая кого-то взглядом, поинтересовался Крюгер, и восемьдесят процентов офицеров тут же пожалели, что Бог наделил их желудками. — Ну... приятного аппетита.

Центральный проход между столами был застелен потертой малиновой дорожкой, и вот по этой дорожке отец русской демократии и двинулся прямиком к столу, за которым сидели Алексей и Таня. Походка у него была величавая, как у царственной особы, впечатление немного портили лишь острые коленки да непропорционально огромный размер обуви — сорок пятый, не меньше. А так все было даже ничего, особенно сверкающая пряжка ремня и складской ярлык на куртке, который господин Крюгер, видно, забыл оторвать.

В окошке раздачи толстая Ниночка, вольнонаемный повар, уже гремела тарелками, собирая поднос для высокого гостя и бросая в зал тревожные взгляды затравленного волчонка. Офицеры быстро и молча доедали жидкое второе, залпом проглатывали компот из сухофруктов, поднимались и поправляли ремни, делая при этом вид, что Родина в опасности и им позарез надо бежать ей на выручку. Столовая начала пустеть.

Улыбаясь, Крюгер любезно поклонился:

— Приятного аппетита. Разрешите присесть?

Таня с сожалением поглядела на свой недоеденный рассольник и кивнула:

— Пожалуйста.

Начальник штаба уселся, принял у Ниночки поднос, разгрузил его и торжественно взмахнул ложкой:

— А представляете, ребята, я умудрился сегодня выбить для полка оркестр комендатуры, сто двадцать метров штор и бочку водоэмульсионки!

— И когда вы все успеваете?.. — изумилась Таня, подумав: "Надо же, идиот, а все-таки человек местами полезный...".

— Уметь надо! — весело отозвался Крюгер. — Кстати, а где ваша подруга?

Алексей молчал, пристально рассматривая его лицо, словно там было что-то написано. При упоминании о подруге его желваки вдруг задвигались, словно парень жевал жвачку, но выдержки, чтобы ничего не сказать, ему все-таки хватило.

— Не знаю, — беспечно сказала Таня. — Может, все еще занавес чинит.

— Она выздоровела? — начальник штаба помешал ложкой в тарелке.

— Да, вполне. Это была аллергия какая-то, ничего страшного.

— Что-то и Голубкина нет, — заметил Крюгер. — Он уже пообедал?

— Он плохо себя чувствует, — с олимпийским спокойствием объяснил Леша, глядя на него без всякого выражения. — Сердце, знаете, прихватило. А с этим ведь не шутят, оно у человека одно. Остановится моторчик, и все, привет...

— Да ну, бросьте, Алексей Павлович! — Крюгер с досадой разломал кусок хлеба. — Воспаление хитрости у него, а никакое не сердце. Как водку на полигоне жрать, так он здоровый, я сам видел. А как работать, так сразу больной! "Физо" прогуливает, строевой не занимается, торчит целый день в своем кабинете, а потом еще на жалость давит таким, как вы — молодым и доверчивым.

— Я был с ним в Балакино, — Леша прищурился. — Мы искали вместе аппаратную. Целый день бродили по лесу, комаров кормили. Так он отказался идти в машину даже тогда, когда началась гроза, хотя я видел, что он уже ног не таскает... — он вздрогнул и мельком заглянул под стол, почувствовав довольно болезненный пинок Таниного ботинка в свою лодыжку. — Вы неправы, товарищ подполковник.

Крюгер замер:

— Я неправ?..

— Извините — да! — голос Алексея, наконец, выдал его душевное состояние. — Что касается работы — это не мне судить. Тут вы, может быть, и правы в своих претензиях. Но чисто по-человечески вы придираетесь к Голубкину несправедливо. Он честный офицер, хороший друг и порядочный человек. Не его вина, что не все у нас идеально. Вам бы ему помочь, а вы разборки мелочные устраиваете. Думаете, не знаю я ничего? Да тут бойцы за один последний год такого насмотрелись...

— Леша, заткнись! — простонала Таня.

— Почему, пусть товарищ выскажется, Татьяна Николаевна, — мягко заметил Крюгер. — Не мешайте, я же вижу, что у него наболело. Говорите, говорите, Алексей Павлович. По-вашему выходит, что я притесняю хорошего офицера из-за личной к нему неприязни? А на самом деле он совершенно ни в чем не виноват? Может быть, вам сейчас подробно перечислить, когда и чем он провинился как передо мной, так и перед всем личным составом?.. Боюсь только, что это займет много времени. Нам целого обеда не хватит.

— Дело в принципе, — возразил Леша, не обращая никакого внимания на Танины отчаянные взгляды. — Он ведь тоже может перечислить, в чем вы провинились перед ним, и список будет не менее длинным. Что стоят одни путевки детям, к примеру? Вам жалко было их в лагерь пионерский отпустить, чтобы на солнышке позагорали?

— Ах, дети... — Крюгер засмеялся. — У меня у самого, знаете ли, дети. У всех тут дети. У некоторых — даже маленькие. А путевок не хватает, лагерь не резиновый, и так старшие отряды в палатках живут. У Голубкина дочка уж на выданье, какой ей лагерь? А сына, насколько я знаю, родственники забирают на Байкал, там природа получше нашей. Так что дискриминации тут нет, Алексей Павлович, вам показалось.

— Хорошо, — Алексей не сдавался. — А график отпусков? Это ведь вы, насколько я знаю, распорядились, что Голубкин гуляет только в "...бре", то есть в сентябре, октябре, ноябре и декабре. Правильно?.. Можете вы понять, что он не Рэмбо, что у него дача на шее, которой надо заниматься, он и так все выходные на нее гробит...

— Ну-у, вот дача — это уж совсем не моя проблема! — довольный, Крюгер зачерпнул, наконец, суп из тарелки и вдруг побледнел, таращась в ложку, словно там копошился живой таракан. — Это... это что?.. Нина!!!..

Таня и Алексей подскочили от его крика и даже не сразу поняли, в чем дело, пока не разглядели в алюминиевой ложке большую дырку с аккуратно ошкуренными краями. "УЧЕБНАЯ" — гласили маленькие буковки, почти каллиграфически выбитые полукругом на металле вокруг дыры. А под ними, сияя, словно маленькая звезда, щерилась острыми молниями эмблема войск связи.

— Нина!!! — надрывался Крюгер, потрясая в воздухе наманикюренными ногтями, растопыренными в стороны, как будто сам Фредди сошел с киноэкрана и готовился располосовать свою очередную жертву.

Толстушка уже подлетела к столу, глядя на начштаба, как на ядерную бомбу, и вибрируя всем телом, словно виолончель в руках опытного мастера.

— Что это, Нина?! Что это? Что?..

— Ложка! — без запинки выпалила женщина. — Учебная ложка!..

— А я, по-вашему, до сих пор жрать не научился?!..

Из-за окошка раздачи, сложив на животе поверх белого фартука маленькие чистые руки, Тане улыбнулся синеглазый поваренок с забинтованной головой, невинный, как младенец, и хитрый, как юное исчадие ада. У него была очень приятная улыбка. И Таня вдруг фыркнула и беззвучно расхохоталась.

Крюгер был великолепен. Он орал, топал ногами, обильно брызгал слюной, вращал глазами, грозил, пугал, обещал "разобраться со всем этим бардаком", говорил ужасные вещи, взывал к совести — в общем, буйствовал. Немногочисленные офицеры, еще сидящие за столиками, искренне наслаждались бесплатным цирком, поглядывая при этом почему-то на Алексея, словно это именно он подсунул виновнику торжества пресловутую ложку.

А поваренок все смеялся, тихо и удовлетворенно, и лицо его выражало первозданное детское счастье.

... — Ты — Леша, кажется? — на выходе из столовой Таню и Алексея нагнал черноволосый усатый капитан из второго узла связи. — Слушай, дорасскажи хоть, что он сделал, когда ты начал расстегивать штаны — народ требует продолжения!

— Дело Голубя растет и крепнет, — фыркнула Таня. — А все-таки ты дурак, Леш.

— За глаза трепаться каждый может, — убежденно сказал Алексей, дружески поглядывая на капитана, — а вот лично сказать все почему-то боятся. Так вот, когда я начал расстегивать штаны, он сразу как-то напрягся...

* * *

— Да Бог с ними, пусть стучат! — майор Голубкин держал Алю на коленях, покачивая ее, как ребенка. — Постучат и перестанут.

Человек, который только что барабанил в дверь, устал, наконец, и, крикнув: "Товарищ майор, Крюгера берегитесь, он вас искал!", пошаркал прочь.

— Видишь, Сашка, это никто. Это просто так, добрый голос общественности. Меня часто так предупреждают, я даже не знаю, кто именно. Но сейчас меня здесь нет... я ушел, улетел, хлопая крыльями, закопался в землю и затих!..

— Птицы не закапываются, — Аля взъерошила его волосы, уткнулась в них лицом, закрыла глаза. — Они только летают. У тебя вид усталый. Нездоровится?