Цепочка

— Скажи нам, страждущий. Какова цель бытия?

Парень открыл рот и уставился на кимта. Шапур, ободренный вниманием, продолжил:

— Думай. А пока сообщи нам. Как ты относишься к тому, чтобы тобой управляли?

— Кто? — дрожащим голосом переспросил парень.

— Вот и я спрашиваю — кто? Ваше правительство? Или я?

Абориген задумался: наморщил лоб, прикрыл глаза и слегка зашевелил ушами. Потом что-то надумал, затравленно осмотрелся, не обнаружил путей к отступлению и вынужденно ответил:

— Все правительства продажны. А вы не станете нас убивать?

Шапур помотал головой, и парень, несколько ободренный, продолжил:

— Тогда новое может быть действенной заменой старому. С другой стороны, новое может оказаться ничем не лучше старого. Зачем тогда менять?

— Новое — это прогресс. Старое — застой. И в конечном итоге — деградация.

Парень всё больше приходил в себя и держался свободнее.

— Тогда оно сменится естественным путем.

— Революция? Бунт? Гражданская война? Миллионные жертвы?

— Демократические выборы и свободное волеизъявление народа, — не отступал абориген.

— И вы в это верите?! — Шапур удивился настолько, что перестал сжимать парню горло. — В эту вашу свободу? Всё продано и куплено по три раза. Власть — продажна по определению. Моя, хотя бы, не прикрывается сладенькой маской.

— Достаточно, — вмешался Алексей. — Мы ни до чего не договоримся. Мнений много, и абсолютно верного не существует. И, кстати, что он вообще говорил, я ничего не понял? Впрочем, не важно. По твоим ответам можно предположить. Спроси лучше, почему они все разбежались и не стали бороться с объявленной эпидемией? Кто им приказал?

Шапур вздохнул и перевел вопрос Гришина.

— Он не знает, — Шапур передал слова аборигена Алексею. — Что и следовало ожидать.

— Тогда какой смысл?..

— Вывести меня из равновесия. Отсечь Транском от Подсолнуха. Как я могу договориться, если договариваться не с кем?

— Отпусти страдальца, — Алексей кивнул на аборигена, настороженно переводившего взгляд с кимта на человека и обратно. — Только популярно объясни, что никакой эпидемии нет и не будет, а мы больше здесь не появимся. Даже если они попросят.

— Нет, если попросят, я приду, — заупрямился Шапур.

— Ладно, говори, как хочешь, и пойдем.

Алексей отвернулся от кимта и принялся разглядывать помещение больницы, представляя, как здесь должно быть многолюдно в обычное время. Гришин автоматически отмечал надписи на неизвестных языках, выключенные сигнальные лампочки, светлые и просторные помещения за стеклянными дверями. Алексей вспомнил Обуховскую больницу в Петербурге и решил, что некоторая цивилизованность Земле не помешает. Хотя бы в плане развития медицины.

— Поговорили, — Шапур отвлек Алексея от грустных мыслей. — Обещал посодействовать снятию карантина. А по нашему вопросу у меня сомнения — кто прав.

Кимт недовольно мотнул головой, дребезжа кольцами на косицах, и открыл портал прямо из фойе больницы.

Вернувшись в Цитадель, Шапур с Алексеем пошли к Семёнову. Тот тщательно заполнял таблицу с характеристиками помещений Цитадели, сверяясь с планом, который сам же и начертил. Оторвавшись от писанины, профессор выжидающе посмотрел на гостей.

— Чем обязан вашему визиту?

— Мы тут спросить хотели, — начал Алексей, — как лучше жить?

Семёнов аж поперхнулся. Помотал головой, недоумевая, как такие вопросы могут прийти в голову, но ответил:

— Лучше жить по совести. Заповеди для кого писаны? Для людей. Это и есть правила жизни. И не устарели они ничуть.

— Это всё понятно, — перебил Гришин. — Я немного о другом. Шапур утверждает, что центральная власть предпочтительнее, а я считаю — что самоопределение.

— Это вы о Польше и Финляндии? — уточнил профессор.

— Да нет же, Вениамин Петрович, я о мирах. О Цепочке и Шапуровском Подсолнухе.

— Я думаю, разница не велика, — улыбнулся профессор. — Если судить в философских категориях. Всё меняется. Всё развивается. Растет и умирает. Вновь рождается. Ничего не остается постоянным. Где Древнеегипетские Царства? Где Ассирия? Тот же Рим? Сгинули во тьме веков. И мы сгинем — придет срок. Невозможно удержать развитие общества. Оно всегда будет меняться. Конечно, отдельно взятый человек может ничего не заметить — его жизнь коротка. Но если смотреть на исторический процесс со стороны, то видно и рассвет, и юность, и зрелые годы, и неизбежные старость и закат. Практически у любой цивилизации. Если, конечно, они случайно не погибнут. Практически, калька с человеческой жизни. Если же взять Шапура и других разумных... Они живут значительно дольше нас. Видимо, поэтому и общественные процессы у них идут медленнее. Но закономерностей природы не избежать. Так что совершенно неважно — централизация, самостоятельность. В конечном итоге всё придёт к неизбежному концу.

Семёнов закончил бодром голосом и внимательно посмотрел на собеседников, ожидая новых вопросов.

— Какую-то мрачную картину вы нарисовали, профессор, — нахмурился Гришин.

— Это — жизнь, — пожал плечами Семёнов.

— Вот так, — сказал кимт. — Мнения разнообразные. Неопределенные. Не систематизированные. Никто об этом не думает. Не исключено, что в перспективе мое мнение возобладает. Если его продвигать. В массы.

Гришин встал, подошел к оконному проему и выглянул наружу. Окно выходило на пустыню. Яркий песок, перемещаемый ветром. Несколько корявых деревьев, вцепившихся корнями в грунт. Синяя тень от башни. Алексей вспомнил, как он шёл к порталу, и облизнул пересохшие губы.

— Знаешь, Шапур. У меня есть подозрение, что мы никогда не договоримся. Разные мы. Ты — продукт своей Цепочки. Я — низко-технологического мира Земли. Так что, давай заключим соглашение. Пока не придет служба — мы вместе. А после — у каждого своя жизнь. Не возражаешь?

Кимт внимательно посмотрел на человека. Возможно, тот и был прав. И зря Шапур возлагал надежды на то, что сможет уговорить Алексея помогать в деле создания Подсолнуха.

— Никаких претензий, — ответил Шапур. — Тебе виднее.

Отношения между Шапуром и Алексеем перешли в фазу холодной вежливости. Если они встречались, то были донельзя предупредительны друг к другу. Расточали любезности и делали вид, что стремятся помочь. Но шло это не от души, а в силу неких условностей. Они вполне могли бы обойтись и без общения друг с другом. Гришин старался как можно больше времени проводить с Леночкой — девушка чувствовала себя крайне неуютно в каменных помещениях Цитадели. Искала защиты от жизненных напастей у Алексея. Он обнимал девушку, делал вид, что всё ни по чём, и Лена успокаивалась, возвращаясь к хозяйственным делам.

Помимо прочего, Алексей занялся подготовкой к визиту службы. Договорился с Семёновым и разломал один из заложенных выходов из Цитадели во внутренний город. Никто из местных не заинтересовался деятельностью Гришина — все уже боялись Шапура. Алексей приоделся по местной моде — этого добра ахуры оставили достаточно — и пошёл в город добывать информацию, оружие и вербовать сторонников. Гришин прикидывался заезжим купцом из Ирана, который ищет новые рынки сбыта и возможность что-нибудь урвать задарма. Говорили с ним охотно, но как только Алексей касался Цитадели, все тут же замолкали. Никак не удавалось направить разговор в нужное русло. Гришин подумал и решил найти контакты с преступными элементами — уж эти-то ничего не боятся!

Оказалось, не так. Курбан-баши недвусмысленно сказал гостю из Ирана, что с Цитаделью никто связываться не будет. Что никаких дел тут быть не может. И что только самоубийца станет задавать неудобные вопросы. Алексей заикнулся о деньгах. Курбан-баши рассвирепел. Очень вежливо он объяснил Гришину, где могут оказаться его ноги, руки, голова и кусочки тела и на каком расстоянии друг от друга, если тот скажет еще слово о Цитадели. Алексей внял и вежливо распрощался, оставив в подарок серебряный перстень, найденный среди барахла у ахуров.

Курбан-баши перстнем заинтересовался. И сказал, что двух человек выделит. Нет, даже десять, если Гришин наведет на место, где находится остальная часть сокровищ. Алексей согласился. Но в свою очередь попросил немного оружия: ручной пулемет, патроны, пистолеты или револьверы.

Договориться с русской полицией Гришин попросил профессора. Тот, в отличие от Мещанинова, обстановку в городе знал и мог встретиться с нужными людьми. Семёнов откликнулся с пониманием, но без особого энтузиазма. Дескать, почему бы им не переместиться из Цитадели в город, где много народа и легко воспользоваться помощью?

— Именно поэтому, — устало ответил Гришин. — Много народа — много жертв. К тому же, простым людям ещё рано знать о других мирах и формах жизни. Религиозное мировосприятие препятствует пониманию концепции безграничности обитаемых миров. И не забудьте — Цитадель достаточно хорошо защищена. А город? Что с ним станет, если служба применит оружие массового поражения? Поэтому ваша задача, Вениамин Петрович, привести людей, когда всё закончится. И закончится нашей победой.

Профессор грустно посмотрел на подпоручика и махнул рукой, отворачиваясь.

Нервничали все. Каждый — по-своему. Леночка раздражалась по поводу и без, ругалась с Гришиным, бурно мирилась и снова обижалась на него. Алексей отмалчивался. Каждое слово приходилось вытаскивать клещами. Шапур тянул бесконечные фразы, прерываясь только чтобы ответить на вопрос. Мещанинов с Семёновым сделались чрезмерно весёлыми и всё время друг над другом подшучивали.

Последний день ничем не отличался от череды предыдущих. Так сказал бы любой, кроме жителей Цитадели.

— Есть признаки. Скоро. Я чувствую, — Шапур ходил кругами по залу и не мог остановиться. — Идут.

— Где встречать их будем? — деловито осведомился Алексей, тоже почувствовавший некоторое внутреннее беспокойство. — Предлагаю на открытом месте.

Шапур согласился и предложил террасу. Гришин немедленно направил профессора подать знак людям в городе и вызвать местных служителей порядка.

— Я с вами, — заявила Леночка. — Только не говорите, что это не женское дело. Я знаю. Всё равно пойду.

Гришин спорить не стал. Кивнул девушке и зашагал по темным каменным переходам к выходу в запущенный садик.

Алексей стоял позади Лены, положив ладони ей на плечи, и легко их поглаживал. Он весь извелся, уже мечтая, чтобы служба поскорее явилась и хоть как-нибудь проявила себя в действии. Что-нибудь, что нарушит бесконечное отупляющее ожидание событий.

— Терпение, друг мой, — сказал Шапур, — терпение. Посмотри на меня. Знаешь, сколько я ждал, чтобы попасть в этот мир? Четыреста лет. Дождался. Но ожидания мои не соответствовали реалиям жизни.

— Уже сил нет — ждать. Может, самим наведаться в службу? Потрепать их немного? Вызвать на слабо и устроить им засаду? Я четыреста лет ждать не смогу.

— Ты как был борцом с контрабандистами, Алексей, так им и остался. Смотри шире. Они придут. Мы это знаем.

— Мужчины... — уничижительным тоном сказала Леночка.

Словно дала сигнал.

На террасу, ломая кусты и деревья, из открывшегося портала вывалились с десяток разумных, облаченных в защитную амуницию и с оружием в верхних конечностях. Они рассредоточились по сторонам от портала, беря Шапура и Алексея в центр дуги. Их вид ясно указывал, что они прибыли не шутки шутить, а выполнять боевую операцию и вполне могут начать стрелять. Даже без команды.

Шапур и Алексей предпочли не двигаться. Леночка чрезмерно выпрямилась и прижала юбку ладонями к коленям. Казалось, малейшее движение нарушит неустойчивое равновесие, вооруженный отряд начнет стрелять, и все полягут под их убийственным огнем. Ничего подобного ни кимт, ни люди не хотели. Поэтому терпеливо ждали, когда явится главный организатор безобразия и даст дальнейшие указания.

Минут через пять, когда все уже извелись в бессмысленном ожидании, из портала вышел гомо в любимой фиолетовой хламиде. С видом победителя он оглядел получившуюся сцену, прошелся по террасе и принялся вещать на публику.

— Друзья мои! После долгих поисков наши лучшие открыватели наконец-то обнаружили вас! В этом удивительном месте, напоенном тысячелетней историей множественности миров. Миров Цепочки. Безмерно рад видеть вас в добром здравии и душевном равновесии! Потому что и то, и другое вам непременно понадобятся в вашей дальнейшей деятельности.

Алексей скривился, будто отпил стакан уксуса.

— Не морщитесь, Алексей! Ваша деятельность предопределена. Да и у всех присутствующих — также.

— Меня прошу не касаться, — процедил Шапур. — Я с вами не работал и работать не буду. Мне нет места в ваших планах.

— Глупый, наивный Шапур! Ты всему веришь, ни о чем не задумываешься, всё принимаешь за чистую монету! С тобой очень удобно работать. Прогноз твоих поступков и реакций на внешние раздражители всегда лежит в пределах пятипроцентного допуска. Ты не думал, почему тебе так везло? Всё время, постоянно? Нет? В этом весь ты. Мы провели ментоскопирование сразу же, как тебя привезли после возвращения из портала на Землю. Да, Шапур, мы начали интересоваться тобой после первых же попыток проникнуть в запертый мир Цепочки. И тебе удалось проникнуть туда. Редкая случайность! Потрясающее везение! Тщательно спланированное нами, — Герриад обошел Шапура и начал второй круг. — Ты поддавался на все провокации. Взять, скажем, одну из первых — с каталкой, ахуром, эваристом и флаером. Ты даже не спросил себя — почему никто не задержал флаер на пути к порталу. А мы приставили к тебе спутника, который легко контролировал тебя и воздействовал в нужном направлении.

— Зачем? Зачем ты мне рассказываешь? — Шапур пригнулся, упершись руками в наклоненное дерево, и шипел. Казалось, что сейчас он прыгнет и разорвет Герриада голыми руками.

— Миг торжества, ты не понимаешь. Когда многоходовая комбинация приходит к завершению именно так, как ты задумал. Когда происходит то, что запланировал сотни лет назад. А кто ещё поймет, кроме испытавшего поражение?

— Поражение? Ты сказал поражение? Ты наивнее меня, Герриад. Проходы в Подсолнух под моим контролем. А от вашей Цепочки ничего не осталось, — кимт говорил сухо, не выказывая эмоций.

— Да, дорогой. Ты прав. Но через несколько секунд ты утратишь контроль. Он перейдет ко мне. А я смогу объединить твой Подсолнух — кстати, что за дурацкое название — с подконтрольной мне частью Цепочки. А это весьма значительная часть миров. Ты проиграл, Шапур. Сдавайся.

Во время монолога гомо Алексей незаметно расстегнул кобуру маузера и извлек пистолет, защищенный от взглядов Леночкиной спиной. Стрелять он пока не собирался, надеясь воспользоваться оружием только в момент неопределенности. Гришин сжал Леночкино плечо и тихо сказал:

— Когда начну стрелять, не пугайтесь. Падайте на землю. Так меньше шансов получить заряд.

Лена медленно кивнула. А потом Алексей почувствовал, как она дрожит под его рукой. Шапур смотрел всё угрюмее.

— Никто. Никогда. Не мог. Заставить Шапура. Сдаться. Никто.

— Всё бывает в первый раз, кимт, — гомо любезно улыбнулся, от чего Гришина передернуло. — Рискуешь жизнью.