Zirex- 3

* * *

После того, что я видела, отпали всякие сомнения. Никого не отпускают домой. И никогда не отпускали. Просто с увеличением дозы "лекарства" организмы подопытных не выдерживали, и тогда от них избавлялись. Интересно, их тела хотя бы отдавали родным или кремировали прямо здесь?

Теперь я не могла и спать. Я больше не чувствовала себя в безопасности, пусть и относительной. Всем было наплевать на нас. И самое ужасное, что даже мое тело никто не найдет после того, как меня не станет.

* * *

Я постоянно проигрывала в голове, что было бы со мной, если бы я не получила тогда то злосчастное письмо. Пусть почтальон бы что-то перепутал, и то письмо доставили бы кому-то другому. Или если бы меня не избрали. Страшно подумать о том, что из нескольких тысяч девушек избрали только двадцать. Да уж, и тут я победила.

Но хуже всего то, что они забрали у меня то, что еще у меня оставалось — Брайана. После того как я стала свидетельницей смерти Елены, врачи всячески опасаются моего рецидива. Мне запрещено выходить на контакт с кем угодно, кроме врача и медсестры, приставленных лично ко мне.

Весь день я вынуждена терзаться сомнениями, пока меня, наконец, не поведут на процедуры. Если раньше я ненавидела эти часы, когда мне приходиться сидеть под капельницей, получая питательные вещества, поддерживающие мое существование, то теперь я с нетерпением жду их. И только найдя в списке пациентов имя Брайана я чувствую временное облегчение.

Жив.

Я больше не ощущаю боли от капельницы.

Точнее сказать, это нисколько не отличается от того, что я чувствую постоянно. А ведь когда я была ребенком, то плакала даже от маленькой царапины или просто увидев каплю собственной крови. Теперь это успокаивает меня. Когда игла прокалывает кожу, и на поверхности появляется крошечная темно-бардовая капля, я испытываю удовлетворение. Кровь не только слишком темная, но и густая. И не течет, даже если нанести глубокий порез, а сразу же свертывается. Однажды порезав себя осколком стакана, я не почувствовала ничего, кроме разочарования. Меня лишили даже этого.

* * *

Проснувшись посреди ночи, я могу думать только об одном: почему я еще жива? Вопреки всем законам природы, почему, черт возьми, я еще жива? Что во мне есть такого, что сидит в моем теле и принуждает его к жизни?

И как вырвать это?

Однажды мне удалось проникнуть в аптеку, когда медсестра забыла закрыть двери. Не раздумывая, я принялась наполнять карманы всеми лекарствами, которые попадались мне на глаза. И даже смогла покинуть аптеку до того, как меня заметили. Заперевшись, прислонив к двери стул, я зашла в ванную и несколько минут смотрела на свое отражение в зеркале, пытаясь найти хоть какую-нибудь деталь, которая осталась от прежней меня.

Это нелегко. От моих густых длинных волос не осталось и следа. Глаза насыщенного зеленого цвета стали бледно-серыми. Кожа поблекла, и сквозь нее синими дорожками проступают вены. Ногти на руках и ногах приобрели голубой оттенок. Казалось, даже кости искривились.

Только глядя в зеркало, я понимаю, что плачу. Слезы скатываются по моему лицу. Мне кажется, что кожа под ними сейчас начнет плавиться, как у злой ведьмы, на которую плеснули водой. Но ничего такого не происходит.

Не испытывая никакого волнения, я вынимаю из карманов пачки лекарств и медленно, одна за одной, выдавливаю таблетки, выкладывая их в ряд. Тридцать шесть. Набираю полную горсть и отправляю себе в рот. Не могу проглотить. Горло начинает драть. Приходится склонить голову под кран и включить воду. Каждый глоток дается с трудом. Живот сводит судорогой. И я опускаюсь на пол, обхватив себя руками и подтянув колени к груди. Интересно, когда находишься в позе эмбриона, боль действительно стихает, или это чисто психологическое?

Мне не страшно умереть. Гораздо больше я боюсь того, что могу не умереть. Что будет, если у меня не получится?

Еще до того, как я успеваю мысленно ответить на этот вопрос, снова начинаются судороги, и меня выворачивает наизнанку прямо на полу. Каждая из тридцати шести таблеток предает меня.

* * *

Когда я просыпаюсь в следующий раз, то не могу пошевелиться. Вокруг кистей и бедер обвязаны кожаные ремни, удерживая меня в горизонтальном положении. Сбоку стоит капельница, и я вижу зеленые и желтые трубки, соединяющие нас. Поднимаю голову и вижу свое испуганное отражение на экране. Прибор начинает предательски пищать, сообщая всему корпусу об ускорении моего пульса, о том, что я боюсь. Через несколько минут в палату входит медсестра, вводя в капельницу какое-то бледно-желтое вещество.

У меня нет сил, чтобы бороться со сном. Сейчас у меня меньше сил, чем у новорожденного младенца. Он хотя бы может кричать.

Я ощущаю себя затухающей свечкой, от которой остался только слабый дымок, поднимающийся в воздух.

С огромным трудом раздвигаю губы и шепчу тихо-тихо, только чтобы услышать свой охрипший голос:

— Почему я еще жива?

Кажется, невозможно произнести более обвиняющую речь.

3

— Пожалуйста, пожалуйста.

Все как в бреду. Фигур надо мной становится то две, то шесть, и я никак не могу понять, куда девается разница.

— Пожалуйста!

Медсестре, наконец, удалось услышать мои попытки заговорить.

— Что такое, девочка? — спрашивает она почти ласково. — Что случилось? Ты можешь не беспокоиться. Тебя сейчас везут в операционную. Скоро все закончится, я тебе обещаю. Тебе больше никто не сделает больно.

— Нет. Нет.

Она склоняется надо мной так, что теперь ее ухо почти касается моих губ.

— Брайан жив?

В глазах медсестры проносится какая-то вспышка, а затем ее лицо вспыхивает. Наконец, она произносит, будто роняет милостыню мне на ладонь:

— Жив.

Теперь мне не страшно умереть.

* * *

Когда я была маленькой, мама не пела мне колыбельной. Не укладывала меня спать и не целовала перед тем, как погасить свет в моей комнате и закрыть дверь. Она не учила меня краситься и не выбирала вместе со мной платье на первый школьный бал.

Моя мама умерла, как только я появилась на свет. Словно это я забрала ее жизнь.

Теперь я все чаще думаю, не поэтому ли я до сих пор не умерла? Возможно ли такое, что у меня в запасе не одна человеческая жизнь, а целых две? Быть может, это звучит по-идиотски, но другого объяснения у меня попросту нет.

* * *

Я тону.

Барахтаюсь в темной пенистой воде, пытаясь всплыть, но вместо этого только ухожу еще глубже. Легкие горят, и когда я пытаюсь сделать вздох, внутрь затекает обжигающая холодная вода. Теперь у меня печет еще и весь пищевод, носоглотка, а боль в груди становится просто ужасной. Отчаявшись, я закрываю глаза, позволив своему отяжелевшему телу медленно опускаться на дно.

И тут чьи-то руки хватают меня за шиворот и вытаскивают на поверхность, сильно приложив спиной о каменный берег. Мне жутко неудобно. Я лежу на мелких острых камушках, которые впиваются в мое тело, царапают кожу. Пытаюсь делать вдох, но ничего не выходит. И тогда я чувствую сильный удар в центр грудной клетки. Морская вода фонтаном вырывается у меня изо рта, и тело против моей воли инстинктивно делает вдох. Первые несколько минут я задыхаюсь. Мне все еще не хватает воздуха.

Затем поворачиваюсь на бок, резко открывая глаза. Вокруг все белое, словно я умерла и попала в чистилище. Но затем я вижу суетящиеся вокруг силуэты людей в белых халатах, сливающихся со стенами. Провожу ладонями по кровати, и они становятся красными. Простынь, на которой я лежу, мокрая от крови. Моей крови.

* * *

Кабина лифта. Как куб со стороной в два метра. Только стены у него почему-то не металлические, как должны быть, а прозрачные. Не кабина, большой аквариум. И я внутри. Мне не хватает воздуха. Я принимаюсь колотить руками о стенки, начинаю кричать, но не слышу собственного голоса. Здесь никого нет. Меня никто не услышит. Начинаю колотить еще сильнее, сбивая костяшки до крови. Мне сейчас плевать на боль, только бы выбраться отсюда. Еще один удар. Никакой реакции.

Я умру здесь.

И тут я слышу шум, словно где-то рядом течет река. Не понимая, что происходит, начинаю вертеться по сторонам. За стенами аквариума ничего нет. Вокруг меня белоснежная пустота, холодная, как лампы дневного света, чистая, как снег.

Что-то холодное касается моих ног. Опускаю взгляд вниз, наблюдая, как медленно прибывает вода. А затем она становится красной. И я задыхаюсь от собственного крика.

И снова просыпаюсь в больничной палате.

* * *

— Выпей...Выпей, тебе полегчает, вот увидишь.

Мне не хочется ничего пить, но кто-то закидывает мою голову вверх, и мне остается либо проглотить, либо задохнуться. Эта жидкость горячая. Не обжигающая, а согревающая, дарующая тепло. Во рту остается привкус морковки и каких-то специй. Бульон?

Мне хочется еще. Но в палате уже никого нет. Я лежу на кровати. Мои руки как веревки лежат по обе стороны от тела. Хочу пошевелиться, но ничего не выходит. Даже мизинец на правой руке не двигается, как бы я не старалась. Я чувствую усталость, хотя, уверена, что только спала последнее время. Закрываю глаза и скатываюсь в никуда. Но даже пустота не черная, а белая и настолько яркая, что у меня слезятся глаза.

Когда же это закончится?

* * *

Толпа. Множество потных тел и целый коловорот запахов: дым, одеколон, тошнотворно приторные женские духи, чеснок, алкоголь...Все это наваливается на меня. Я в самом центре толпы.

— Уйди с дороги! — кто-то хватает меня за предплечье и тут же грубо отпихивает в сторону. Мне лишь чудом удается удержаться на ногах. Но ненадолго.

Теперь я почему-то движусь против толпы. Люди идут прямо на меня. Против своей воли мне приходится отходить назад. Высокий мужчина проходят так близко, что задевает меня плечом, и мое тело по инерции движется за ним. У меня начинается резкий приступ паники. Я не знаю, что делать, и начинаю хныкать. Не кричать, не звать на помощь, не пытаться выбраться из толпы, а просто хныкать...Глупо, по-детски, бесполезно.

И тут кто-то ловит меня за руку и с силой тянет на себя. Почему-то толпа расступается перед ним, и ничто не мешает ему притянуть меня к себе. Я несколько секунд смотрю на него, и только затем узнаю.

Он не такой, как я помню. Голова не лысая, а покрыта непослушными светлыми волосами. Кожа загорелая, а не серая, как у мертвеца. Темные глаза горят. Он красивый.

Но все это не имеет значения. Он все равно мой.

— Брайан, — все, что я могу сказать, но, кажется, этого достаточно. Он улыбается, обнимая меня.

А мир вокруг нас превращается в ничто.

* * *

Ритмичный стук каблуков по полу. Та женщина находится в противоположной части магазина, но я все равно отчетливо слышу ее. Здесь так тихо, что, кажется, слышно, как в воздухе летает пыль, оседая на книжных шкафах. Я здесь не одна. Вон та маленькая круглая женщина в полосатом свитере выбирает книгу по кулинарии. А у соседней стены высокая поджарая блондинка средних лет пролистывает любовный роман, каждые несколько секунд издавая тяжелый вздох, словно она надеялась, что из книги выпадет молодой накаченный красавец, и оказалась разочарована, что он так и не появился. Щуплый, чуть лысоватый мужчина в очках подозрительно озирается по сторонам, будто боится, что его могут застукать за чем-то очень нехорошим, и дрожащей рукой тянется к полке с эротическими романами.

Моя рука замирает в нескольких миллиметрах от гладкого корешка книги. Она так и приманивает меня к себе, только я никак не могу понять, чем. Почему-то я никак не могу прочитать ее название. Буквы расплываются перед глазами. Но от этого мне только сильнее хочется взять ее. Но я не могу. И даже знаю почему: мои карманы совсем пусты. Мне нечем заплатить.

Повинуясь какому-то странному порыву, я оборачиваюсь назад. Никто из посетителей не смотрит в мою сторону. Блондинка жадно скользит глазами по строчкам, толстушка с идиотской улыбкой пялится на картинки с выпечкой, а мужчина дрожащими руками пытается взять какую-то книгу. Они ничего не заметят. Не давая себе передумать, быстро хватаю книгу и прячу ее под курткой, чувствуя животом идущий от обложки холод. Сердце подскакивает до горла и застревает там. Пульс бьется с такой скоростью, будто я только что пробежала марафон. Опускаю голову вниз и медленно бреду прочь, к выходу из магазина. Книга, которая почти ничего не весила, когда я держала ее в руках, теперь тянет меня к земле.

Меня захлестывает чувство вины. Я знаю, что поступила плохо, знаю, что отец накажет меня. Еще не поздно вернутся и положить книгу на место. Вместо этого я делаю несколько широких шагов и, буркнув что-то продавщице, выхожу на улицу под дождь. Я вовсе не испытываю облегчения, только страх, как преступница, скрывающаяся от правосудия.

Меня обязательно поймают и накажут за то, что я сделала.

* * *

Даже не верится, что это может быть так легко. Мне даже нравится чувствовать себя опасной преступницей, грозой полиции. Неуловимой. Совсем не так много отваги как кажется нужно, чтобы набить карманы шоколадными батончиками и запихать под куртку несколько пакетов с конфетами. Здесь никто не сможет меня поймать. Это ощущения адреналина ни с чем не сравнить. А еще собственного превосходства над всеми этими людьми. Я лучше их.

Плачу только за один батончик и выхожу на улицу, даже не радуясь особо своей маленькой победе.

Меня еще ни разу не ловили.

Я украла уже три книги в разных магазинах, находящихся в противоположных концах города. А еще теперь я каждый день угощаю в школе других ребят конфетами и батончиками, потому что меня уже тошнит от них. Папа всегда говорил, что нужно делиться с другими. Я и делюсь, как и он со мной. Какой-то части меня даже хочется, чтобы меня хоть раз поймали. Воображение рисует страшные картины, как одиннадцатилетнюю девочку закуют в наручники и закроют в тюрьме вместе с разными убийцами. Но если это произойдет, то у него больше не будет выбора. Тогда ему придется признать, что я не такая, какой он хочет меня видеть.

Смахиваю слезы тыльной стороной ладони и быстро иду вперед, смотря себе под ноги и вздрагивая каждый раз, когда наступаю на свое отражение в луже.

* * *

Грохот музыки по ушам. Дым сигарет. Виски. Лазерные лучи. Музыка пульсирует у меня в висках, как второе сердцебиение. Вокруг множество людей, дергающихся в такт музыке. Я чувствую на лице их зловонное дыхание. Кто-то толкает меня в спину, мой локоть задевает чей-то бок. Красные, синие, зеленые лучи. Пытаюсь продраться сквозь толпу, но это не особенно получается. У меня уходит почти пяти минут, чтобы выбраться из центра. Миновав целующиеся по темным углам парочки, направляюсь к заднему ходу, толкая дверь от себя. От дыма и выпитого алкоголя меня тошнит, и я боюсь, как бы меня не вывернуло прямо здесь. Но лучше уж здесь, чем внутри.

Мне хочется побыть одной.

Воздух кажется свежим, ну если только при сравнении с тем, что в клубе. Делая несколько глубоких вдохов, возвращаю желудок на место, присаживаясь на корточки напротив мусорного бака. И хотя мыслить трезво у меня не получается, мне почему-то кажется, что так я выгляжу до безобразия нелепо, поэтому поднимаюсь на ноги и приваливаюсь к сетке.