Книга 3_Клятва графа Калиостро

— Ничего, — признал он, переворачиваясь на бок. Лицом ко мне. — Но я волнуюсь, когда ты волнуешься, а ты волнуешься очень заметно.

— Я женщина, я не могу весь день ходить с каменной мордой, — я протянула руку и коснулась его. Ладонь привычно нашла область сердца. — Или с голливудской улыбкой. А если бы я постоянно улыбалась, ты бы тоже занервничал?

— Конечно. Я бы отвел тебя к специалисту, — буркнул Воропаев. — Постоянные улыбки наводит на нехорошие мысли.

Я закусила губы. С таким настроем расслабиться точно не удастся. Пора открывать карты.

— Что такое alters ego?

Артемий моргнул. Его лицо недоуменно вытянулось, брови взлетели вверх и тут же опустились, образовав складочку, но изумление почти мгновенно сменилось пониманием и... облегчением.

— Печорин, — утвердительно сказал он. — Собака кутанская.

— Ты же говорил, что не полезешь в мысли...

Муж внезапно обхватил меня руками, прижимая к себе.

— Да какие мысли, Вер? Просто из всех, кто в курсе, он единственный, с кем ты могла теоретически пересечься.

Я замерла в его объятиях, упираясь макушкой в твердый подбородок.

— Значит, это не роковая тайна, которая будет отравлять нам жизнь? — уточнила на всякий случай.

Воропаева, судя по ощущениям, передернуло.

— Конечно, нет, — выдохнул он мне в волосы.

Камни, упавшие с моей души, давно пора считать и взвешивать.

— И Печорина убивать не будешь?

— Разве что придушу слегка для профилактики.

Мне удалось отстраниться. Совсем немножко.

— И всё-таки?..

Но муж, видимо, решил, что разговоры подождут. Настоять на своем удалось не скоро.

— И всё-таки? — чуть севшим от усталости голосом повторила я, слепо шаря рукой в поисках покрывала, простыни — неважно, чего. Найти что-либо на развороченной постели, да еще в полной темноте, было проблематично, но я упрямая, найду.

Простыню мне вручили, нагло прихватизировав половину. Только убедившись, что мы замотаны в один большой кокон из простыней и покрывала, Воропаев начал рассказ:

"В alters ego нет ничего рокового и ужасного, любовь моя. Тебе нечего бояться. Это касается, скорее, меня. Alters — инстинкт, и инстинкт очень сильный, своего рода вспомогательный механизм, он помогает в поисках партнера. Животные ориентируются по запаху; люди тоже "влюбляются" носом, а только потом глазами, ушами и остальными частями тела. "Влюбиться" в заведомо неподходящего, слабого, больного партнера нельзя. Если же такое случается (а случай может быть всякий), то не по воле природы — это больные шутки человеческого разума. У нас этот механизм несколько совершеннее: реакция возникает только на максимально совместимого с тобой партнера. Я говорю "максимально", потому что не бывает ничего идеального. Подводные камни всё равно находятся. Таких теоретических партнеров — что-то около трех десятков на каждого. Три десятка из семи миллиардов! Сама понимаешь, какова вероятность случайной встречи, поэтому чаще всего инстинкт берет дело в свои руки и сам гонит в правильном направлении".

Я слушала и медленно закипала. Нет, я понимаю, что человек — существо биосоциальное, а не социально-биологическое, и отрицать влияние инстинктов на нашу жизнь не могу. Благодаря инстинктам мы живы, если на то пошло. Меня предопределенность пугает! Некая печально известная, всеведущая дама по имени Судьба, на которую все, кому не лень, ссылаются.

Мужа я люблю, со всеми его тараканами и прочей фауной. Я рада, что мы нашли друг друга, что бы тому ни предшествовало. Дети? Это желание давно обоюдно! Да, да, как минимум, два раза "да"! Но это что же получается, Воропаев на меня заранее обречен был?! Природа сказала: "Беги!", и он побежал? И его мнения при этом, конечно же, не спросили. И отвязаться от меня он, скорее всего, не сможет, пока ребенка не рожу, а лучше троих, чтобы уж наверняка. Чего от нас хочет природа? Правильно, максимально приспособленного и, желательно, плодовитого потомства, чтобы вид не вымер...

Руки мужа, обнимавшие меня, заметно напряглись.

— Ты нарочно всё опошляешь, а? — спросил он вслух. — Может, дослушаешь сначала, а потом будешь бочку катить?

Оказалось, я опять поняла всё слишком буквально. Воропаева не меньше моего корёжит от "так суждено! Доверимся судьбе!" Так называемая судьба вообще ничего не решает — она как продавец в магазине, ее дело предложить. Выбираем мы сами. На свете нет никакой "единственной и неповторимой" "истинной пары", иначе маги, оборотни, вампиры и другие, которым так любят ее приписывать, давно свихнулись бы и точно вымерли. Вот живешь ты, не тужишь, допустим, в Канаде, изобретаешь эликсир жизни на основе кленового сиропа, а она ставит клизмы лемурам в каком-нибудь питомнике на Мадагаскаре. Судьба старательно ваяла вас друг для друга, хотя вы знать друг друга не знаете, а она, которая с клизмами, возьми и умри. Ну, лемур покусал, с редкой формой бешенства. Что тогда делать тебе, бедному магу-оборотню? Веревку на шею и айда?

Даже если исчезнут все тридцать условных девиц, он останется жив и здоров, правда, с чувством незавершенности в личной жизни и не таким уникально-талантливым потомством. Сошелся ведь каким-то образом Артемий с Галиной, родился у них Пашка...

— Тогда почему?

— Что "почему"? — не понял Воропаев.

— Почему я, а не Лика? Ведь она была первой...

— Во всех смыслах, — подтвердил он с невеселым смешком, — только нам с ней было не пути. Alters ведь почти никогда не любят в ответ, Вер. Ценят, уважают, привыкают, испытывают чувство благодарности — продолжать можно бесконечно. Лика считала себя моим другом, да и была им. После того единственного раза она не воспылала ко мне внезапной страстью, но я успокоился. Моя полубезумная тяга к ней притупилась. Не скажу, что легко и задорно, но я смог отпустить ее. Вылечился. Наверное, вся соль в годах бок-о-бок, — задумчиво добавил он. — Трудно рисовать бантики-сердечки с человеком, который при тебе трескал песок и дул в колготки.

Я честно пыталась понять один момент. Получалось плохо.

— Почему со мной иначе?

— Ты не ела со мной песок, — предположил Артемий.

— Я серьезно!

— Если серьезно, то не знаю. Твое появление здорово по мне шарахнуло. К тому времени я подустал от радостей жизни, остепенился, у нас с Галкой уже был ребенок. Казалось бы, всё должно пройти легче! Оно вроде и прошло легче, но это с какой стороны рассматривать. Гормональную бурю я перетерпел, куда хуже обстояли дела с бурей моральной. Я действительно влюбился, безо всякой магии. Поговорить об этом с кем-то, даже с Печориным, я не мог — слишком стыдно, слишком... лично. Это не просто эмоции, Вер, это как душу наизнанку выворачивает. Совсем не так, как с Ликой. Я узнавал тебя ближе. Вкусы, привычки. Наблюдал, как ведешь себя в той или иной ситуации, как относишься к людям. Ловил случайные улыбки. Испытывал тебя, играл на нервах, дергал за косички. Я, как дурак, мечтал, чтобы в один прекрасный день ты меня полюбила. Шарился по твоим снам; руки чесались напоить тебя чем-нибудь... запретным. Не афродизиаками, — опередил он мой вопрос. — Терпеть их не могу. Есть зелья, способные продуцировать суррогатные чувства, но на очень короткое время. Хотелось услышать именно от тебя. Фантомы, даже самые качественные, не то... А потом случилось чудо: тебя потянуло ко мне безо всякой магии. Сначала бессознательно, ты стала чаще приходить ко мне. Искала встреч, уверенная, что ищешь их по делу. Я не верил, думал, что это всё Крамолова... да кто угодно! Трудно ли околдовать, внушить? Тот же Печорин, из солидарности. Он догадливый, сволочь...

Я обняла его крепче. Теперь точно понимала.

— Не верил, что тебя можно любить? — попыталась сказать это в шутку.

— Не верил, что могу быть нужен просто так. Не из-за карьерной лестницы, чувства мести или чего-то там еще. Тебе не за что было меня любить! А любви на почве ненависти не бывает, Вер. Это даже не синдром, это рассадник синдромов.

— Зато у тебя, можно подумать, была куча причин любить меня, — проворчала я, ероша ему волосы. — Разве для того, чтобы любить, нужны причины? Может, я неправильная alters ego. Может, я вообще не она. Но я люблю тебя.

"Освобождаю от обещания, — добавила мысленно. — Можешь лезть ко мне в голову, когда захочешь, если тебе так спокойнее. Только, пожалуйста, незаметно и деликатно. Не надо сообщать мне об этом с видом Мессинга".

Сомнений в том, что разрешения ему не требовалось, не возникало. Свое слово Воропаев держит. Всегда.

* * *

Злой и не выспавшийся Уютов залпом допил кофе и вновь уставился в волшебное зеркало. От камер по техническим причинам они были вынуждены отказаться. Стараниями Ирины зеркало, пускай глухо, но транслировало звук. На широкой кровати рядом с ним устроилась неприлично бодрая (просто она выспалась днем) Галина. Сунув в уши наушники, она вышивала на бледно-голубой канве маленького белого зайчика.

— Меня сейчас стошнит, — промычал бизнесмен, изображая рвотные позывы.

— А?

— Бэ! — он дернул наушники за провод, за что получил пяльцами по макушке. — Помогай, говорю! Медицина, твою мать, здесь бессильна, а слушать эти воркования каждый день мне осточертело!

— Что я слышу, — хохотнула Галина. — Да ты, Уютов, никак, завидуешь. Над тобой-то никто не воркует. Дай сюда мои наушники. Бабка сказала, сам справляйся.

Ведьма пребывала в отличном настроении. Вот уже второй день она виделась с сыном, аккуратно подчищая память бывшей свекрови. Пашка, святая наивность, поклялся ничего папе не говорить, а маньяку в вопросах безопасности Воропаеву не до того, чтобы проверять: уже неделю Семен, будто какой-нибудь паразитический червь, высасывает из него силы через сны. Основную свою задачу, правда, пока не выполнил, но старается.

В глубине души ведьме давно перехотелось мстить. Стоило только взглянуть на взвинченного, подозрительного параноика — бывшего мужа. Ему еще долго будут мерещиться враги за каждой кадкой. Сам себе отомстил.

"За что я его так ненавижу?" — порой задумывалась Галина, но тут же отбрасывала эту мысль. Не всё ли равно? Совсем скоро она сможет забрать Пашку и переехать куда-нибудь в Америку.

Отношения Воропаева с девчонкой уже не вызывали прежнего бешенства. Ведьма отмечала только, что её муж так не целовал, того-то не говорил, тем-то не делился. Она, оказывается, и половины о нем не знала. Такой непривычно мягкий, как моллюск без раковины, Воропаев вызывал в ней странную смесь брезгливой беспомощности, жалости и, как не странно, зависти к Вере. Перед Галиной он никогда не был таким... прозрачным до донышка. Не доверял настолько. Наркоман! Не оценила она, видите ли, тонкой душевной организации! Был бы нормальным мужиком, а не черт-те чем!..

— Как успехи, Семен Станиславович? — Ирина появилась в комнате, как обычно, не вовремя и, как всегда, бесшумно. — Чем порадуете сегодня?

Семен Станиславович уже настолько задолбался, что забыл испугаться и только рукой махнул. Колдунья в непривычно чужом теле подошла поближе к зеркалу. На миг по ее невзрачному, со следами оспин лицу промелькнуло выражение печали и забытой нежности. Галина жадно впитала это мимолетное выражение — единственное настоящее, что жило в старухе. А еще говорят, что с лица не воду пить.

— Я сдаюсь, вашество, — уныло протянул Семен. — Эта скотина дрессировке не поддается. У него там будто предохранитель стоит.

Ирина кивнула, как мудрый учитель — трудолюбивому троечнику. Ясное дело, на большее не способен, но за старания поставлю авансом.

— У нас нет такой роскоши, как время. Если бы ты сделал всё сам, дала бы три дня, а так — извини. Не заслужил.

Семен шумно вздохнул. Ради этих трех дней он бы продал вторую почку, но выше головы не прыгнешь. Два часа "в личное пользование" — и то хлеб.

Ведьма размяла пальцы, проверяя чувствительность. Она хорошо представляла, с чем предстоит столкнуться. Жаль ломать такую красоту, да не впервой.

Мирно спящий Воропаев резко повернулся на другой бок, нервно дернулся всем телом. Снова крутанулся, запутавшись в покрывале. Галина завороженно наблюдала, как он беспокойно вертится, запутываясь еще больше, как его постепенно накрывает паника. Глазные яблоки метались под плотно сомкнутыми веками, грудь вздымалась от рваных вдохов и выдохов. Ирина действовала профессионально, запирая его в кошмаре, не позволяя ни закричать и тем самым проснуться, ни вскочить, ни упасть с кровати.

Уютов по молчаливому кивку ведьмы, наоборот, усыплял Веру. Пускай спит, так распереживалась, бедная девочка. Сон — лучшее лекарство.

Артемий заскулил, потом завыл в голос. Блестящее от пота тело неестественно выгнулось.

— Не надо, пожалуйста... не на-а-адо! Не на-а-адо!

Он звал Веру, звал мать, снова Веру, умоляя не трогать. Галина зажала руками уши, зажмурилась, но всё равно видела и слышала. Почему так долго?! Ирина же клялась, что это займет не больше минуты!

— Перестаньте! — неожиданно для себя взвизгнула она. — Вы же его убьете!

Уютов хрюкнул и потерял контакт. Вера резко выдохнула, распахнула глаза и метнулась к мужу. Старая ведьма медленно повернулась к Галине.

— Ничего не вышло. Я собиралась остановиться и продолжить позже, — сиплым от напряжения голосом поделилась она. Было заметно, что Ирина в ярости и... в смятении, но отнюдь не выкрик тому виной. — Но ты. Опять. Влезла. Не в свое. Дело. Поэтому я продолжу сейчас, но уже не так медленно и нежно. Я ошибалась, это не обычная защита. Мне ее не взломать... никому не взломать, поэтому... я, право, надеялась избежать этого, но... придется снести ему сознание.

— Вы это серьезно?! — не поверил Уютов.

Ирина не ответила. Она сжала пальцы в кулак, смежила веки и...

— Только попробуй это сделать, и, я клянусь, это будет последним деянием твоей никчемной жизни! — процедил незнакомый, непонятно кому принадлежащий голос.

Старуха распахнула глаза и оцепенела. У тяжелой двери, скрестив на груди руки, стоял человек, которого она меньше всего ожидала увидеть живым.

Миниатюрная молодая женщина с копной светло-каштановых волос, усмиренных шпильками, поджатыми губами и внимательными карими глазами. С их последней встречи она не постарела ни на день, даже платье — темно-вишневый дорожный костюм безо всяких излишеств — было тем же самым. Вот только голос... голос был другим. Чужим, постаревшим, уставшим и удовлетворенным. Никогда прежде, на памяти Ирины, Людмила Лаврентьевна не "звучала" как довольный жизнью человек.

— Узнаешь меня, Ирина Порфирьевна? Вижу, что узнаешь, — сказала она беззлобно. — Не доводи до греха, отойди от зеркала. И ручонку свою загребущую из кармана достань.

— Как ты здесь оказалась? — только и смогла выдавить из себя ведьма.

— Это было нетрудно. Гораздо труднее было найти это место, — Людмила повела изящной белой рукой, смахивая с зеркала изображение, — но мне не привыкать к трудностям.

Три пары округлившихся от изумления глаз впились в зеркальную поверхность. Изображение не сменилось, как обычно, легкой дымкой — оно исчезло, оставив вместо себя стекло. Волшебное око Бестужевой, над созданием которого она трудилась не покладая рук и сил, стало обыкновенным зеркалом, пускай огромным, раритетным и дорогим.