Он отступил на шаг. Оценивая расстояние, он увидел, что из ее глаз струятся слезы, и услышал стон. Он изо всей силы ударил ее открытой ладонью по лицу. Она упала в канаву и осталась лежать, раскинув руки и беспомощно рыдая. Он стащил с пальца рубин и швырнул в нее.
Он повернулся и побежал, стуча сапогами по дороге. Его обступали видения: она лежит на подушках и благоухает мускусом; она скорчилась в темной комнате храма, и гуляки, сунув деньги жрецу, входят в комнату и шарят по ее телу. Двадцать раз с этой поры и до восхода: ищущие руки, потная возня; земледельцы, мертвецки пьяные и провонявшие пашней, придворные, больные сифилисом, крепкие носильщики, толстые купцы, сипаи. Она извивалась, лежа в темноте.
Он задыхался от бега и от усилий отогнать видения и все позабыть. Пусть эти твари хоть утонут в отбросах, в которых они барахтаются: в заговорах и встречных заговорах, изменах, предательствах, грехах, сводничестве, убийствах, наркотиках, садизме. Кончится тем, что одной половине станут выпускать кишки, а вторая будет следить за этим в зверском чувственном экстазе. А потом они начнут сначала.
Там, где проулок выходил в поля, он наткнулся на толстяка в белой одежде. Его он тоже раньше видел — тот самый калькуттский купец, который побывал в Бховани утром в понедельник по пути на восток, торопясь в храм, к женщинам и Шумитре. Родни метнулся прочь и побежал дальше, заметив внезапно застывшее лицо толстяка. Ну да, он же все еще сжимал в руке пистолет. Он засунул его назад в кобуру.
Пусть себе барахтаются... Красные брызги будут до конца дней гореть на его коже. Он хотел только одного — вернуться домой, сжечь одежду и снова стать англичанином, счастливым и незрячим.
Гл. 14
— Сэр, рапорт капитана Сэвиджа в трех экземплярах.
Майор Пекхэм, затянутый в безупречный алый с белым мундир, возился с узлом, стягивавшим пачку бумаги. Булстрод ждал, сложив руки на столе и, прищурив глаза, внимательно изучал майора. Он тоже был в форменных белых брюках, полагающихся на жаркий сезон, но без мундира. Внезапно он сказал:
— Третья пуговица снизу, майор. Следите, чтобы больше такого не было. Благодарю вас.
Едва заметно подмигнув Родни, он взял бумаги, и, хмыкнув, опустился в шезлонг. Остальные уселись вокруг: слева — Родни и залившийся краской Пекхэм, справа — Кэролайн. Начав проглядывать исписанные каллиграфическим почерком страницы, полковник проревел:
— Прюнелла!
Мышиная возня внутри дома затихла, по коридору торопливо прошуршали шажки, и на веранду рысью выбежала миссис Булстрод. Она подошла к стулу мужа и остановилась, склонив голову и сложив руки.
— Да, дорогой?
Не поднимая головы, он сказал:
— Завтрак — вели убрать со стола. Бифштекс был пережарен. Накажи, кого следует.
— Да, дорогой.
Миссис Булстрод торопливо скрылась в доме. Она выглядела еще более нервной, чем обычно, но не казалась ни пристыженной, ни рассерженной.
Булстрод продолжал читать, подергивая себя за ухо. Кэролайн смотрела на него, сердито блестя глазами. Ординарец унес грязные тарелки; Родни отметил, что, судя по остаткам, полковник завтракал острым супом с пряностями, бифштексом, тушеными почками и бутылкой кларета. Миссис Булстрод, похоже, ограничилась чашкой чая.
Он перевел глаза на вазу с папоротником, подвешенную на цепях над его головой. Вокруг висели циновки из кокосового волокна, с которых на плитки пола капала вода. Снаружи в дремлющем саду пылало солнце, а здесь стоял пещерный мрак и не было ни одной тени. Влажный воздух приглушал все звуки — и плеск воды, которой водонос поливал циновки, и скрип панки в доме, и стук дятла по дереву. Рубашка Булстрода промокла от пота; капли пота проступали на его лысине и сбегали по лицу вниз, в бороду. За спинкой его кресла стоял мальчик и обмахивал его сплетенным из травы ручным опахалом. При каждом взмахе вонь от его рубахи достигала всех остальных. Снова появился ординарец и поставил на стол блюдо с нагпурскими апельсинами. Булстрод отложил бумаги и принялся чистить апельсин.
— Что, пришел в себя, Сэвидж? Вчера ты еле ноги таскал, верно?
— Я устал, сэр.
Сегодня было одиннадцатое апреля, суббота. После встречи с Шумитрой на окраине Кишанпура, он добрался до своего эскадрона, разбившего лагерь в джунглях. Было четыре утра, четверг. Большую часть дня он проспал, в четыре пополудни они двинулись на Бховани, и прибыли туда в три часа утра в субботу. Через четыре часа он явился в бунгало Булстрода, чтобы представить рапорт, и полковник послал за Кэролайн и Пекхэмом, чтобы они тоже присутствовали. К тому моменту он и вправду сильно устал: он проскакал сто тридцать миль при температуре от 90 до 105 градусов в тени, и в придачу, дважды переплыл Кишан. Но не физическая усталость была причиной тому, что из зеркала на него смотрело изможденное лицо с напряженными складками в уголках рта. Он побывал в подземелье чувств, и носил на себе отметины своего опыта. Он думал, что никто этого не заметит, но у Булстрода всегда был острый глаз, а у девушки — непредсказуемые вспышки сочувствия. Они оба поняли, что он истощен душевно. Это было вчера. Сегодня он чувствовал себя менее усталым, но более вялым. Его работа была закончена. Булстрод провел день и ночь, думая, что теперь предпринять, и теперь они собрались в бунгало, чтобы услышать его решение.
Булстрод сказал:
— Ты не просто устал, мальчик. Ты все сделал правильно, если не считать того, что нарушил приказ. Что касается рапорта: ты уверен, что рани поняла — эти парни охотятся за ней?
— Да, сэр.
Вчера он сказал, что предупредил рани об опасности, но не упомянул, где и как они встретились. Он старался не смотреть в глаза полковнику и заметил, что при таком освещении на руках Кэролайн четко проступают голубые жилки вен.
— Ну и хорошо. Не хотелось бы думать, что она погибла из-за нас. Теперь пусть она сама расхлебывает кашу — или заставит других ее расхлебывать, а? Скорей всего, она уже вздернула дюжину-другую заговорщиков, можете мне поверить.
Вошел слуга и подобрал с полу апельсиновые корки, которые Булстрод бросал туда, пока ел. Он продолжал, не переставая жевать:
— Жаль, что у тебя не было возможности потолковать с Пуршоттам Дассом. Это главный жрец тамошнего храма, толстяк с красной полосой на лбу. Это шиваитский храм: они молятся Шиве как творцу, богу плодородия и разрушения сразу. У них есть отлично расписанная рукопись "Шива Пураны" — там перечисляются тысяча и восемь имен Шивы. Не видел фриз с изображением праматхов? Самый лучший образец резьбы от Дели до Нагпура: когда смотришь на него, кажется, что камень живет. Чертовски жаль! Впрочем, у тебя были другие дела. Значит, так.
Я внимательно прочел рапорт. Положение таково: или Серебряный гуру, он же рядовой-как-бишь-его врет — или он говорит правду. Допустим, он говорит правду. Мы отправляемся к Делламэну и он клянется, что все это вполне официально и чисто, но слишком секретно, чтобы объяснять женщинам, и таким неотесанным солдатам, как мы. И, Богом клянусь, он может быть прав. Этим парням — комиссарам, коллекторам, резидентам — часто приходится самим угадывать, какой должна быть политика и действовать на свой риск и по своему усмотрению. Если они угадывают неверно, а хуже всего — если они слишком пристают к вышестоящим с вопросами и заставляют тех поступать по-христиански, их по-отечески похлопывают по спине и отправляют лет этак на двадцать коллекторами в какой-нибудь Дырапур. Не забывайте, что за Делламэном уже должен числиться какой-то грешок, иначе его бы не загнали в наше захолустье, с его-то мозгами!
Отсюда следует только одно — по возможности никуда не соваться. Мы — солдаты, рабочие орудия чертовски огромной машины, и лучше нам держать пальцы подальше от ее внутренностей, а то может случиться Бог знает что. Мне глубоко плевать, пусть Делламэн берет взятки хоть до Судного дня! А рани заслуживает, чтобы ее убили.
Моя обязанность — убедиться, что Делламэн в курсе происшедшего и в частном порядке отослать рапорт генералу. В этом случае Делламэн может делать, что ему вздумается — вправе поступать, как считает нужным. Не забывайте, что мы арендуем эту территорию, а в Кишанпуре никогда не было резидента, так что наш комиссар работает за двоих. Генерал тоже может делать, что ему вздумается; может даже написать главнокомандующему, что в Кишанпуре творится что-то странное. Сами понимаете, что будет дальше: его письмо через генерал-губернатора спустится к Делламэну. Все строго секретно и в итоге — шиш! Вот так. Это все при условии, что гуру говорит правду.
Теперь допустим, что он врет и пушки предназначены не для заговора против рани. Это надо хорошенько обдумать, потому что здесь Делламэн нам не помощник. Они могли наврать ему также легко, как и тебе — даже легче. Но тогда для чего эти пушки, черт возьми? Существует только один разумный ответ: они нужны самому княжеству, рани и девану как верному ее слуге. Для чего? Есть три ответа: во-первых, напоказ, во-вторых, для безопасности, в-третьих — для нападения. Напоказ — чем больше у раджи пушки, тем важнее раджа. Но все знают, что в наши дни заниматься контрабандой оружия чертовски опасно. Престиж не стоит риска. Для безопасности — но кого им бояться? Если нас, то пара пушчонок им все равно не поможет, а если другого княжества, то они отлично знают, что мы никогда не позволим раджам устраивать заварушки. Так что это исключено. Для нападения — но на кого они собираются напасть? На другое княжество? Мы не позволим. На нас? Это просто бред. Черт побери, да всем княжествам Президентства не выстоять и пяти минут против Бенгальской армии, и они это знают. Конечно, случиться может все, но это так невероятно, что история Серебряного гуру почти наверняка правдива. Не забывайте, что он англичанин, пусть и сумасшедший, но если хотя бы одно из этих предположений верно, он содействует и подстрекает к измене. Ни один англичанин в Индии, каким бы он не был безумным, не может стать предателем — никогда им не был и никогда не будет. С другой стороны, они ведь не убили тебя, Сэвидж. Им бы пришлось, если бы надо было скрыть такое важное дело, как измена...
Родни стал припоминать. Он почувствовал, что опасность грозит ему лично только однажды, когда впервые вошел в храм, и то явно потому, что заразился паникой от Серебряного гуру. Другого объяснения быть не могло, потому что он был среди сипаев, а с дюжиной сипаев он мог утихомирить или разогнать любую толпу. Булстрод продолжал рассуждать:
— ... Кое-что по-прежнему неясно. Почему гуру бросил эту фразу насчет смерти тирана, фразу, которая встревожила мисс Лэнгфорд и с которой все и началось? Единственное объяснение — он сделал это напоказ. Парень, должно быть, тщеславен, как павлин. Это сработало — о фразе пошел слух и теперь он считается великим пророком. Потом Ситапара прислала вам, мисс, послание о том, что надо следить за бунгало комиссара. Не будем забывать, что она все время была начеку и выискивала все, что связано со смертью старого раджи. Вы сделали, как вам было сказано, и обнаружили взятку и тайный провоз оружия. Пока я тут не во всем разобрался. Может, попозже смогу.
Внезапно он поднял глаза на Кэролайн Лэнгфорд.
— Де Форрест, мисс? Он замешан в этом?
Она, видимо, ожидала вопроса, потому что ответила без малейшего колебания.
— Нет, полковник, я абсолютно уверена, что нет. Он видел то же, что и я, но я стал все отрицать только потому, что хотел, чтобы его оставили в покое после того, как...
Она внезапно осеклась.
— После того как что, мисс?
— После того, как я отказалась выйти за него замуж.
— Х-мм... Вы мне раньше об этом не говорили. Ну, ладно, значит, он не причем.
Родни всмотрелся в бледное лицо девушки. Сожалела ли она, что ей пришлось раскрыть тайну де Форреста? Злилась ли, что ей не позволяют принести рани в жертву на алтарь справедливости? Прикидывала ли, как ей все же добиться осуждения Делламэна?
Булстрод невидящим взглядом уставился в потолок.
— У меня нет никаких принципов, мисс. Я в них не верю, но, Богом клянусь, я знаю эту страну. Эти чапатти и куски мяса гораздо опаснее, чем все кишанпурские глупости. Вот это меня действительно тревожит. Я изводил комиссара, как мог, чтобы он выяснил, в чем дело. Я знаю, тот тоже сделал все, что мог, но толку не добился. А к этому еще мой пьяница-заместитель, этот простак Майерз, и его чертов Бог. Я говорил ему, что предам его военному суду, если он и дальше будет приставать к нашим парням со своей верой. У них есть отличная собственная вера! Новые патроны мне тоже не по душе, но тут у меня положение безвыходное, как и у Делламэна, хотя и по другой причине. Либо я скажу, что патроны нечисты — но это все равно, что заявить, что Компания просто решила проверить, обратят ли сипаи на это внимание; либо скажу, что все в порядке, и тем самым солгу, что рано или поздно выйдет наружу, потому что, клянусь Богом, я уверен, что они нечисты. И то, и другое мне не по душе. Я этих ребят знаю, и сейчас они в чертовски странном настроении. Никогда не сталкивался ни с чем подобным.
Он опустил глаза и уперся взглядом в мисс Лэнгфорд. Было очевидно, что он прилагает усилия, чтобы убедить ее. Пекхэм и Родни были военными; ему было достаточно приказать, чтобы они подчинились.
— Вы, мисс, лицо частное. Если вы со мной не согласны, вам остается только одно: отправиться к вице-губернатору, мистеру Колвину в Агру. Если вы так поступите, то по одной из трех причин: чтобы наказать рани за то, что она убила старого раджу; чтобы наказать Делламэна за то, что он берет взятки; или чтобы раскрыть заговор, потому что вы считаете, что за ним скрывается измена. Две первые причины я оставляю на ваше усмотрение, что касается третьей, то я уже сказал вам, что вы можете причинить Англии гораздо больше вреда, чем пользы. Так как же?
Кэролайн рассматривала свои руки.
— Не можем ли мы помочь мистеру Делламэну выбраться из этого круга подкупов и шантажа?
Родни в изумлении вскинул глаза; Пекхэм бросил на нее сочувственный взгляд; лицо Булстрода оставалось бесстрастным.
— Только погубив его окончательно, мисс. В любом случае, поскольку в Кишанпуре шило вылезло из мешка, не исключено, что рани и деван смогут договориться. С шантажом тогда будет покончено.
После некоторого раздумья, она сказала:
— Это нелегко. Мне это не нравится, но я подчинюсь вашему решению.
— Отлично. Я буду готов через минуту.
Полковник с трудом поднялся на ноги и переваливаясь, ушел в бунгало. Пекхэм собрал бумаги и сделал вид, что снова их просматривает. Кэролайн осталась сидеть, устремив глаза в пол. Родни встал, и, придерживая ножны, стал медленно прогуливаться по веранде. Она тоже попала в ловушку, когда ее абстрактная жажда справедливости обернулась обычной мстительностью. Ей, как и всем прочим, пришлось в конце концов стать земным существом, и это делало ее глубоко несчастной. Он хотел бы хоть что-то ей сказать. Впрочем, это ничего не значило — один неприятный час с Делламэном, час, одно предчувствие которого испортило ему все утро, и все будет кончено.
