Сожжение Библиотеки, а также проект Мудреца по созданию Бога Сотворённого сделали невозможным дальнейшее поддержание функционирование объекта, поэтому Сёмипечатника никто и не встречал. Разве что то тут то там из снега виднелись фигуры людей, которые нашли в себе силы выбраться из скалы, но не бежать из этого мира.
Несколько сот человек из нескольких тысяч за ними по просьбе Сатаны он сюда и пришёл.
Грязным нужны были лидеры.
Истинным же требовалось создать проблемы во всех их начинаниях.
И для первого, и для второго в списке были имена.
Взгляд Семипечатника привлекло очередное чёрное пятно на фоне всепоглощающей белизны.
Ветер слизал часть сугроба, оголив того, кто был им скрыт.
И этот кто-то отличался от иных, виденным Семипечатником раньше.
Сухощавый паренёк в дырявом свитерке, потрепанных джинсах. Лёгкая полуулыбка застыла на его мёртвом лице. Мёрзлые, мёртвые глаза его смотрят в даль туда, где за пеленой метели стоит скала, к которой он шёл.
Не бежал из изолятора, а шёл к нему.
Странный парень.
На вид было ему лет девятнадцать, но слишком худое лицо могло быть обманкой.
— Погрейся, малец. укрывая мертвеца, скинул с себя пальто Семипечатник.
Имени парня не было в списке Сатаны.
Ётунхейм. Год 2253 после Падения Небес.
Хрофт шагал по снегу, который хранил в себе воспоминания о его прошлом приходе.
Великий правитель пришёл сюда за подданными под стать себе, столь же великими и столь же воинственными.
Семя Терновника, посаженное Тринитасом в скалу, дало всходы, породив оборотней, прозываемых ледяными великанами, и мало что так высоко ценящих, как силу и, разумеется, благородство.
Я правда хотел бы рассказать больше, но рассказывать о тех я, которыми мне никогда не стать, это как рассказывать о своих родных.
Ты и хочешь рассказать больше, но боишься обидеть, оскорбить, разрушить то, что, не смотря ни на что, делает вас родными.
Лучше промолчать.
Промолчать, даже если думаешь, что надо высказать всё.
Теперь я это понимаю.
Теперь, но не тогда.
Понимание оно приходил иногда слишком поздно, когда кажется, что лучше бы оставаться жить в неведении, считая, что совесть твоя чиста.
Но понимание важно через боль, через принятие ты поднимаешься над собой прежним.
Поднимаешь.
Если эта боль не сломает тебя.
И если говорить о боли, о принятии своих ошибок, то самое время рассказать о Боге Сотворённом, убитом нами на Поле Последней Битвы.
Наверное, Он мог бы стать спасителем, тем, кем его видели люди начала-и-конца и ангелы.
Хотя бы для них, не для нас
Возможно, мы ошибались, и Он мог спасти и нас.
Но у нас не было права на поражение.
И мы предпочли уничтожить угрозу.
Из Его крови, его мощи родился Лоскутный Мир сплетение Истинного, изначального мира, и миров Легенды, снов, в которых обитали мы, неправильные, несовершенные творения Истинного.
Что ж, пора рассказать о Тринитасе, осколке того самого Бога Сотворённого, впитавшего с моей кровью слишком много человеческого, слишком много грязи, но сумевшего, сумевшего преодолеть привнесённое извне и попытаться спасти нас всех.
Попытаться, чтобы вновь умереть по моей вине.
Поле перед Небесными Вратами. 64 год после Падения Небес.
Человек. Он сидит у костра. Жуёт мясо. Мясо вышло жёстким и малоприятным на вкус, но Человек упрямо вгрызается в него зубами. Было бы понятно, если бы такое мясо было у творений Сатаны, чьих тел тут валялось с избытком, но отчего же таким оказалось мясо ангела? — ответа на этот вопрос Человек не знал да и не искал особо. Мясо как мясо — желудок набило уже хорошо.
Ножи это тоже хорошо. Человек нашёл Себе на Поле давно минувшей битвы много ножей. Два клинка с узкими лезвиями, Он прикрепил к левому предплечью, с внутренней и внешней стороны, один — к правому. Мощный скрамасакс разместил за спиной, прикрепив ножны к поясному ремню. Ещё два клинка — на бёдрах рукоятями вниз. Перевязь через грудь, от левого плеча к поясу, хранит почти дюжину метательных ножей. В голенищах обоих сапог — по клинку.
Несомненно, Человек мог бы найти Себе меч, но мечи Он не любил. Слишком прямые, слишком честные. Ножи куда сговорчивее, когда необходимо убить кого-то.
— Силу силой хотели превозмочь. — катает в голове Человек мысль. — Не вышло.
Человек. Он сидит у костра, а рядом с ним сидит Его Смерть.
Сидит. Молчит.
Молчит. Вот и прозвал Он про Себя её Молчуньей.
— Не вышло. — думает Человек, жуя жёсткое мясо.
Ушёл Бог Сотворённый.
Не один ушёл. Увёл обманом с собой тех, кто убить его пытался.
— Не вышло. — упрямо работают челюсти.
Ему бы умереть, чтобы не надо было глотать это проклятое мясо.
Ему бы умереть, чтобы не думать.
Умереть, тогда, под ударом Семипечатника или раньше, в любой из моментов его жизни, но Он выжил.
Умереть, тогда. Теперь же умирать уже поздно.
Нельзя умирать, когда ты остался один, когда некому закончить твоё дело.
Нельзя умирать.
— Не вышло. — закручивает вверх грязными пальцами ус, который стал попадать в ему рот, Человек. — Но выйдет.
Ушёл Бог Сотворённый не один, но и не сам ушёл. Унесли его. Одного унесли, а одного оставили. Не того унесли: уж больно заковыристая вышла Печать у Семипечатника, перекрутила всё, перепутала, а потом перерубила. Одни концы оставила болтаться. Не будь Молчуньи рядом — не очнуться бы Ему, не жевать мясо.
Один Бог Сотворённый ушёл.
Один остался.
Человек. Он сидит у костра, но скоро Он встанет и пойдёт по следу тех, кто покинул это Поле много десятков лет назад.
Межреальность. Трактир Расколотый череп. Окрестности вольного города Верона. Год 193 после Падения Небес.
Бродяга. Он сидит у очага, греется.
Жуёт мясо.
Мясо сплошь какие-то жилы, но и за это хозяину трактира Он был благодарен.
В последние годы Он всё чаще был благодарен людям, и всё реже убивал их за отказ поделиться едой или дать позволить переночевать под крышей.
Молчаливую спутницу Его не видно на кухне помогает, в уплату за мясо, что Он жуёт, за похлёбку, что насытила их раньше, и за право остаться под крышей на ночь.
Бродяга вслушался в гул, обычный для вечернего времени, когда трактир наполняется народом, — в нём появилось что-то, что мешало размышлениям.
Бродяга не любил, когда мешали Его размышлениям.
Десятилетия поисков ни к чему не привели следов Бога Сотворённого и Десницы обнаружить пока не удавалось. Создавалось впечатление, что они скрылись где-то, изолировав себя от Мира.
Возможно, следовало изменить подход к поискам, сделать так, чтобы ими занимались другие.
Эту мысль стоило обдумать.
Позже.
Если ещё несколько десятилетий не дадут никаких результатов, а пока Он окинул трактир в поисках того, кто помешал Его размышлениям.
Виновник нашёлся быстро.
Небольшой отряд наёмников, все из грязных. Не местные. Местные давно уже так себя не вели грубость в отношении незнакомца, которым вполне мог оказаться Он, всегда заканчивалась смертью.
А эта троица позволила себе выгнать из-за стола компанию подмастерий, из толковых, — Расколотый череп в кругах понимающих людей имел определённую славу. Всё благодаря настойкам, рецепты которых ещё дед нынешнего трактирщика принёс собой из дальних краёв. Ну, а что с готовкой были не лады, то дело десятое понимающие люди ходили сюда не брюхо набивать, а проезжающие и не такое, небось, ели.
Подмастерья, не смотря на численное преимущество, в драку лезть не спешили, но и уйти после того, как их за шиворот повыкидывали из-за стола, на котором уже стояли заказанные бутыли с Жгучей змей, Захлёбом и Горлодёром, тоже не могли решиться.
Заезжие же наёмники, уже разливая по чаркам настойку, скомандовали трактирщику тащить съестное да по лучше, иначе что иначе главарь троицы наёмников договорить не успел нож из перевязи, что скрывалась под плащом Бродяги, пробил его череп.
Второй тоже не успел ничего понять, а горло его уже оказалось перерезано быстрым ударом клинка.
Последний из отряда лишился головы, так и не выхватив меч.
— Уважение, — в повисшей тишине произнёс Бродяга, — без уважения мы уподобимся животным. Негоже нам, людям, уподобляться животным. Не для этого мы тогда сражались.
То были времена, когда Тринитас ещё тратил время на слова, а Хозяин Дорог только начинал обретать плоть в историях людских.
То были времена, когда Бродягой звался не тот, кто им зваться будет позже.
Мнемос. Год 1237 после Падения Небес.
Вестник Люцин, как и положено, остановился в семи и ещё трёх шагах от лестницы, что вела к дверям храма. Остановился перед семидежды семи и ещё трижды по три ступенями и безмолвно замер, в ожидании того самого момента, когда кто-то из обитателей храма заметит его. Это могло занять и час, и два, и сутки. Однажды, не так давно, обитатели храма демонстративно не замечали вестника неделю, до тех пор, пока тот от усталости не свалился каменные плиты дороги.
— Не люблю назойливых. — было последнее, что в этой жизни услышал предшественник Люцина, а потом Сын вогнал кухонных нож ему в живот.
Вестник умер, но со своей задачей справился: Сын покинул храм и отправился на Собор. Не один, разумеется, со своей извечной спутницей, Тихоней, с которой не расставался даже когда придавался утехам с иными девами, а им Он придавался, если верить звукам, разносившимся по обезлюдевшей округе храма, всё время, без перерывов на еду, сон или какие-либо иные естественные надобности. Ушам своим можно было и не верить, но не глазам. Сын не стеснялся никого, как человек, дыша, не стесняется никого.
— Хорошенький. — по достоинству оценила нового вестника пышная Радвига.
Эта русовлосая уроженка жарких степей Кулани, края населённого поровну беглыми преступниками, беглыми же рабами, дезертирами разного калибра и сивоусыми ветеранами, взятая в плен, как многие другие молодицы славной Кулани, истинными людьми и доставленная на Мнемос для реализации проекта Renatus стала одной из первых обитательниц храма, очищенного Сыном служителей Церкви Истинного. И по праву "одной из", а также благодаря хитрости, напору и точному расчёту, являющимися визитной карточкой любой куланки, Радвига вот уже почти три года вела всё хозяйство Сына, единолично назначая воспитанниц на те или иные виды работ в храмовом комплексе или же отправляя с поручениями за пределы обители.
— Этот не даст мне причины убить себя. — притворившись, что не услышал куланку, озвучил свои мысли Сын. — Придётся убить прямо сейчас, а то не люблю я, когда кто-то думает, что ему удалось меня просчитать.
Люцин действительно намеревался не дать ни единой причины Сыну убить себя, и для этих намерений у него были более чем веские основания, если быть точным, а Люцин любил точность куда больше, чем полагалось любить её служителю Церкви, и сыну истинного человека, семьсот сорок три причины в виде убитых ранее вестников, с которыми суммировались одиннадцать тысяч пятьсот сорок представителей первой и второй ступеней Церкви, пятьдесят два представителя третьей ступени, в том числе и два патриарха, Генезий и Иероним. К итоговым двенадцати тысячам трёмстам тридцати пяти задокументированным случаям убийства прибавлялись ещё сто пятьдесят восемь имевших место, но не имевших свидетелей, чьи показания можно было бы зафиксировать, а также восемнадцать, которые могли и быть осуществлены не Сыном, а лазутчиками грязных или же истинными людьми сбившимся с пути, который указан Истинным.
Вестник, как и все его предшественники, намеревался выжить и выполнить свою миссию, с одним лишь маленьким отличием, в начале выжить, а потом уже выполнить миссию.
— Грязнокровка. поняв, что думает больше о том, как выжить, а не о том, как выполнить миссию, с омерзением к самому себе, в который раз молча констатировал Люций.
Грязнокровка — раньше это слово секло больнее розг наставников, больнее осознания, что родился от грязной, родился как часть проекта Renatus. Теперь же осталось только омерзение, к самому себе, неспособному преодолеть греховность своей природы.
— Начну, пожалуй, с ног. — продолжил озвучивать свои мысли Сын. — Он ими без сомнения гордится, как и все вестники, впрочем. Думаю, отсеку, для начала, левую ступню. — сакс в правой руке, возникший мгновение назад, сменило мачете. — Там, если издаст хоть звук, отсеку кисти рук, а уж после предложу оставить в живых, правда только в том случае, если он сможет меня поприветствовать, как того требует ритуал. — вот в руках Сына уже даже не мачете, а тесак. — Поклонится — его счастье, пусть умирает от кровопотери, до своих ему всё равно не добраться.
— Ага, а потом тебя в спальню не дозовёшься. — возмущённо надула губки чернобровая туринка Милитэль, обнимавшая всё это время Сына и рассчитывавшая сегодня свести его с дюжиной недавно прибывших девушек, слишком стесняющихся подойти к Сыну с неприличным, по их глупому мнению предложением.
— Может, правда, не стоит тебе его убивать? — поддержала землячку Радвига.
Скажи кто пять лет назад, что куланка будет с туринкой бок о бок под одной крышей жить, хлеб и постель делить, да землячкой звать: рассмеялась бы любимая дочь Игната Кохтева, потерявшего на войне с туринами не только многих своих товарищей, но двух сыновей; Милитэль же, за такое глаза могла выцарапать, горяча была и скора на расправу седьмая дочь бая Цузая, посаженного на кол куланцами в граде Екатеном.
— Знаешь, а ты права. — широко улыбнулся Сын и, одарив Милитэль поцелуем, которое обещал многое не только ей, но и всей дюжине новеньких воспитанниц, бросил той, что всегда была рядом. — Тихоня, узнай что они там от меня хотят, а там прирежь этого по-быстрому, без мучений, заслужил, не часто сразу двое столь прелестных девушек просят сохранить кому-то жизнь.
Уже не тесак, а мизерикордия вспорхнула с руки Сына и после нескольких оборотов оказалась в ладони Тихони.
Ни кивка, ни иного жеста в ответ. На лице девушки, подобном гипсовой маске, также ничего не отразилось. Совсем ничего. Три столетия назад, когда подобное произошло впервые, Сын был удивлён. Десятилетием ближе к событиям на Мнемосе, подобная реакция Тихони вызывала озлобление, ведь та выполняла любые, самые гнустные и безжалостные приказы с равнодушием мраморной статуи. Потом был стыд, который чуть больше столетия назад сменила грусть, с каждым прожитым годом всё больше уступающая своё место безразличию.
— Ты жесток, Сын. — встала поперёд дороги Тихони куланка, использовав обращение, которого в храме старались избегать.
— Я хотя бы даю выбор. Иные не дают даже его иллюзии. — жестом остановил Тихоню тот, кто просил воспитанниц называть его так, как им будет это удобно, но всем остальным представлялся Сыном.
— Ты хочешь, чтобы я произнесла это? Я обязательно должна сказать это вслух?
Милитэль, слишком поздно поняв, о чём это её подруга, хотела было сказать что-то. Хоть что-то, чтобы не дать прозвучать словам, но Сын с силой прижал её к себе, не давая не то что слова сказать — вздоха сделать.
