Князь Барбашин 4

Ну а третьими, кому вернули суда, были купцы из далёкой Абиссинии. Гости в этих водах весьма редкие, особенно теперь, когда мусульманин Ахмед ибн-Ибрахим по прозвищу Грань объявил священный поход против христианского негуса. Зато Руднев был чуть ли не на седьмом небе от счастья, узнав, кто попал в его руки. Поиск выхода на власти Эфиопии, как именовал князь Барбашин эту африканскую страну, исповедующую Христа, была одной из целей экспедиций. Не только его, Руднева, а всех, кто отправлялся в эти места. И тут такая удача! Так что абиссинцев отпустили с особыми почестями, отправив с ними и двух дьяков с письмом для негуса. Этим парням предстояло пересечь Индийский океан и проскочить мимо мусульманского воинства, что вторглось в пределы Абиссинии, а после доставить ответ правителя уже в Москву, чтобы не отвлекать Руднева от нунсантранских дел.

Остальных же купцов без затей признали нарушителями блокады, якобы установленной раджой Сунда против захваченных у него портов, и на правах сильного конфисковали их суда с товарами. Самих же купцов отдали представителям Компании Южных морей, дабы они вытрясли из них всю необходимую информацию: куда, за сколько и каким образом. А заодно и поведали, кто с кем и против кого тут дружит. Ведь кто, как не купец, ведущий большую торговлю, знал больше всех о политических раскладах в тех землях, где торговал.

Первую ночь союзные корабли провели на рейде. А утром следующего дня Руднев в сопровождении офицеров штаба эскадры съехал на берег, направляясь на встречу с Сурависесой.

Военный совет союзных сил состоялся ближе к обеду. Военноначальники сгрудились у стола, на котором лежал пергамент с планом города, и внимательно слушали, что предлагал им русский адмирал, спорить с которым осмеливался один лишь Батубара. Однако иноземный союзник внимательно выслушивал замечания полководца, и иной раз даже вносил поправки в уже сказанное. Сообразив, что таким поведением Батубара только укрепляет свой авторитет у молчавшего до поры раджи, в обсуждение постепенно вмешались и остальные военноначальники, в результате общим решением и был сформирован план осады и взятия Бантена.

Выскочивший из шатра молодой мичман легко вскочил в седло скакуна, что предоставил союзникам раджа, и спешно направился к шлюпкам, везя с собой приказ адмирала. Вскоре на кораблях началось движение, а лодки, до того шедшие на буксире, были подтянуты к бортам. Затем они, уже с вооружёнными людьми, одна за другой, срывая с волн пену, направились в сторону берега.

Спрыгнув на морской песок, стрельцы тут же строились в колонны и скорым шагом двигались к заранее определённым позициям. Бантенцы же вели себя на редкость спокойно, словно происходившее на берегу их мало касалось. И это сильно нервировало адмирала. Он переводил взгляд то с крепости на берег, где мореходы вручную стаскивали со шлюпок несколько шестифунтовых пушек на походных лафетах, то с берега на крепость, ожидая вылазки. И она, в конце концов, последовала.

Из распахнувшихся городских ворот выскочил большой кавалерийский отряд и рысью поскакал вперёд, взметая сабли над головой. Вот только время было уже потеряно. Русские стрельцы, повинуясь командам, быстро выстроили незакрытое с фронта каре, внутри которого оказались спешно заряжаемые картечью пушки.

Атакующие всадники приблизились примерно на полсотни саженей, когда орудия изрыгнули клубы дыма, после чего стрельцы бегом закрыли проход, и изготовились к стрельбе. Мгновения спустя стрелецкий голова махнул рукой и тут же раздался очередной грохот, но более приглушённый, чем предыдущий — это стрелецкие ружья выстрелили почти одновременно. Каре окуталось облаком дыма. А с возвышенности, на которой расположились Сурависеса и Руднев со своими людьми, можно было хорошо рассмотреть, как падали на землю люди и лошади. Причём в достаточно большом количестве, словно пули у союзников били куда прицельнее, чем аркебузы тех же португальцев.

Стрелецкие начальники тем временем вновь принялись командовать, и раджа с интересом наблюдал за тем, как работает чужая машина смерти. Люди, словно винтики, одновременно прочистили дула, практически одновременно засыпали порох, вложили пулю и прибили её шомполом, после чего враз щёлкнули открываемыми полками, досыпали порох и подняли ружья для прицеливания. Их залп пришёлся практически в упор, после чего стрельцы выхватили из-за пояса длинные тесаки и... вставили их в дула, превратив ружьё в подобие копья. А стоявшие позади стрелков копейщики тут же наклонили своё оружие, усилив таким образом стену из острого железа, бросаться на которое грудью будет далеко не каждая лошадь.

Вот и кавалерия бантенцев разбилась о каре, словно волна о прибрежную скалу, и пронеслась вдоль его флангов беспорядочной толпой, так и не добравшись до вожделенной цели. А вот стрельцы, едва кавалеристы отскочили достаточно далеко, немедленно вынули тесаки из стволов и вновь с ритмичностью механизма принялись перезаряжаться.

Повторная атака была уже не так страшна. И кони устали и люди подрастеряли свой пыл. Да и со стороны сунданцев на помощь союзникам выдвинулась личная гвардия раджи. Так что всего двух залпов и хватило, чтобы остатки бантенцев поспешили укрыться в городе, оставив на земле с добрую сотню трупов или бьющихся в предсмертных судорогах раненых, которых милостиво добили на месте.

Дальнейший день прошёл тихо, без пальбы и вылазок. С кораблей продолжили свозить на берег пушки и припасы, а высадившиеся стрельцы рыли шанцы и закладывали осадные батареи. Поскольку сам город находился в стороне от моря, то от корабельной артиллерии толку было не много. Но флот сделал главное — он прекратил снабжение крепости, перехватывая любые посудины, что пытались проскочить мимо него в реку.

Да и боевой дух сунданцев с приходом союзного флота воспарил до небес. Вновь застучали топоры в их лагере, готовя новый таран, взамен сожжённого, и осадные лестницы. А артиллерия усилила обстрел города.

Впрочем, как уже говорилось, осадных пушек у Сурависесы не имелось, так что одну свою батарею русские расположили рядом со ставкой раджи. Посмотреть на её стрельбу в первый же день пришёл не только сам Сурависеса, но и практически все царедворцы, а командир батареи неожиданно выступил в роли этакого гида. Причём раджу интересовало всё, даже расчёты, что проводили его подчинённые. Ну а сами залпы получились впечатляющими. Чугунное ядро — это вам не каменное. Врезаясь в стену, он выбивало изрядный кусок, заставляя осаждённых с тревогой выглядывать наружу. Полюбовавшись на стрельбу, раджа вернулся к своим бедилщикам, которые сейчас тренировались под строгим присмотром русских специалистов. Смотря на них и вспоминая, как работали русские аркебузиры, Сурависеса явственно видел разницу в подготовке. Но русский адмирал уверил, что через полгода его бойцы будут ничем не хуже стрельцов. А боевой опыт только поможет им в этом...

Небольшой пенджаджап, ласково поименованный "Жаворонком", легко скользил по бирюзовым водам, держа побережье Явы в пределах визуальной видимости. Ветер изгибал паруса и потому вёсла были вытащены из уключин и сложены вдоль борта, дабы не мешать палубной команде.

Командовал судном юный мичман Устюгов. Впрочем, по рождению фамилии он не имел, как и львиная часть проживавших на просторах Руси людей, но, попав в морское училище, поименован был быть обязан по всей форме. А поскольку привезли его в Новгород из-под Устюга, то дьяк в приёмной комиссии, не мудрствуя лукаво, так и вписал ему в метрику: Четвертак Устюгов.

Учиться мальчишке было хоть и трудно, но интересно. Да и на казённых харчах он наконец-то перестал быть вечно голодным, что пошло ему только на пользу. Хорошее питание и правильное физическое воспитание превратили худого замухрышку, в достаточно высокого и ладно сложенного новика. Да и с предметами к последнему курсу у него всё выровнялось. И всё же, когда по училищу пронёсся слух о досрочном выпуске, четырнадцатилетний Устюгов слегка струхнул. Но, как оказалось, напрасно. Нет, экзаменаторы проверяли строго, никакой поблажки выпускникам не делали, но и не "заваливали" тоже. Только позже Четвертак узнал, что из-за внезапной войны с Ганзой флоту потребовались дополнительные кадры, потому и отнеслись к ним столь лояльно.

Дальнейшая служба его проходила уже на кораблях Балтийского флота, с которыми он избороздил всю Балтику и даже побывал в далёком Антверпене. Однако в дальний поход, к берегам Нового света, сходить так и не удосужился, о чём очень печаловался. Пока не настал 1529 год.

Молодой да дерзкий мичман пришёлся не по нраву своему старому командиру, и как только кадровая изба потребовала отдать кого-то во вновь формируемую эскадру, тот без жалости списал его из экипажа. Так Четвертак оказался на борту брига "Патрокл", с которым и пересёк два океана. На бриге командир сам был лихой корсар, так что сумел оценить потенциал новичка и когда адмирал велел сформировать экипажи для новых кораблей, лично порекомендовал Устюгова в командиры разведчика. Вот таким образом не достигший ещё и двадцати лет парень оказался на командирском мостике, став "первым после Бога".

Оба разведчика были посланы Рудневым в поиск, так как, не ведая, где и чем занимается флот Демака, он рисковал попасться в ловушку, расставленную чужим флотоводцем и погубить небольшой пока ещё флот. С гибелью которого на многих планах пришлось бы ставить крест. Как и на собственной карьере.

Пользуясь тем, что их корабли были местной постройки, а часть команды составляли местные же моряки, из тех, кто не переметнулся в новую веру, командиры смело углубились в демакские воды, догоняя одиночные суда, которых был достаточно много, и выспрашивая у команд новости. Однако купцы просто не ведали, чем занят султанский флот и сообщить что-то внятное не могли. Но Четвертак не отчаивался и продолжал кружить вдоль побережья, за что и был вознаграждён госпожой Удачей. Очередной массивный джонг, остановленный им якобы для разговора, на днях вышел из гавани Пекалонган как раз тогда, когда в город заходил военный флот. Поняв, что схватил удачу за хвост, Четвертак немедленно взял курс на указанный город.

Пекалонган открылся на рассвете. Расположенный на северном побережье острова Ява, город веками был важным торговым центром, где пересекались пути разных народов. Уже в 12 веке его стали посещать китайские купцы из Кантона, закупая тут перец, гвоздику, сандаловое и орлиное дерево и белый круглый кардамон. Кроме того, местные жители делали неплохое вино из кокосов и производили восхитительный красный и белый тростниковый сахар.

Однако сейчас его гавань была буквально битком набита кораблями, так что даже подсчитать их количество было невозможно. И тогда Четвертак не утерпел и решил забраться в самое логово врага. Для этого он велел команде переодеться в яванскую одежду, а рядом с собой поставил Сантосо Баю, который исполнял на корабле должность лоцмана, как знаток местных вод, а теперь должен был представляться его капитаном, и бесстрашно направил пенджаджап прямо в пасть дракона.

"Жаворонок", переименованный на скорую руку обратно в старое имя, смело вошёл в гавань Пекалонгана, уверенно скользя сквозь путаницу стоявших на приколе судов.

— Един Бог и Магомет, пророк его! — окликнули их с ланкарана, что нёс дозорную службу при флоте.

— Един Бог! — невозмутимо отозвался Баю, изображавший капитана.

— Кто вы и откуда? — продолжили допрос стражи.

— Торговец из Макассара. Шли в Бантен, но узнали, что его осадили язычники, — слегка "оживился" Сантосо, а Четвертак сжал кулаки, матеря бдительных дозорных. — Вот решили попытать счастья тут, однако не ведали, что флот правоверного султана займёт гавань. Нам стоит повернуть вспять?

— Нет, порт не закрыт для торговцев, но советую не соваться в восточную часть, где бросил якорь наш адмирал.

— Благодарю за добрый совет, да пребудет с вами милость Аллаха, — сложив руки на груди, поклонился Сантосо.

— Да пребудет с вами Аллах! — крикнули в ответ и ланкаран двинулся дальше, потеряв к торговцу всякий интерес.

Пенджаджап, помогая себе вёслами, стал медленно кружить по гавани, словно бы в поисках подходящей якорной стоянки. На него никто больше не обращал внимания, лишь несколько лодок с торговцами попытались перехватить очередного купца, предлагая свой нехитрый товар. Сантосо даже умудрился поторговаться с ними и закупил у парочки их груз кокосов с лимонами, а так же немного пресной воды.

Четвертак, изображая молодого матроса, внимательно рассматривал город, на крепостных стенах которого не было видно признаков жизни, помимо полусонных часовых, что лениво обмахивались большими листьями, спасаясь таким образом от полуденного жара. А двое юнг тем временем вели подсчёт вражеских кораблей, записывая результат в тетрадь.

Когда судно проходила близко от другого, матросы-сунданцы махали руками и кричали приветствия, а во вспыхивающем коротком разговоре выведывали нужные сведения.

И всё же на корабле всем было немного не по себе. Если на кораблях или на стене найдётся кто-то, кто займётся наблюдением за их действиями, то он довольно скоро заподозрит неладное и поднимет тревогу. И хоть пока что наблюдателям было не до одинокого педжанджапа, даже Четвертаку стало казаться, что эта его затея не самая лучшая. Так что, когда тени стали заметно удлиняться, а на югах, как известно, темнеет рано и быстро, он велел Сантосо вести корабль назад ко входу в гавань.

На их счастье, дозорный ланкаран оказался занят опросом двух джонгов, входивших в порт и пенджаджап, сноровисто проскочив в стороне, поспешил уйти подальше в открытое море, и в скором времени исчезнув из вида в упавшей темноте южной ночи.

Получив подробные известия, Руднев адекватно оценил деяния своего подчинённого. С одной стороны, он влепил ему выговор (что немедленно сказалось на финансовой ведомости), с другой — наградил за находчивость и привезённые вести. А потом собрал большой военный совет, на который съехались все командиры эскадры. Вопрос же озвучен был лишь один: что делать?

Эскадра Демака была просто огромна: шесть больших гурабов, десять джонгов и два десятка ланкаран, не считая мелочи в виде пенджаджапов. Правда, как и европейцы, демакцы испытывали проблему с креплением пушек и их откатом, после выстрела, а потому главные орудия у них были так же расположены по галерному, в нос. По бортам же крепились более лёгкие пушки, чьи ядра уже с пары десятков саженей не были страшны корпусам линкоров. И вся эта мощь шла в Бантен, везя с собой на транспортных гурабах и джонгах воинские отряды и припасы для осаждённой крепости.

Высказать своё мнение начали с младшего по званию. Таков был закон, установленный на флоте князем-попаданцем. И самым младшим на совете оказался лихой мичман Устюгов, который предсказуемо высказался за решительную атаку. И сразу стало шумно в кают-компании...

...День выхода флота не задался с самого утра, ибо выдался маловетреным. И всё равно корабли один за другим снимались с якорей и медленно уходили с рейда. В результате солнце уже началось клониться к горизонту, а последние корабли ещё только выбирали якоря. Но эскадра, вытягиваясь в кильватерную колонну, тем не менее начала движение на запад, подворачивая на один-два румба влево-вправо, чтобы поймать неустойчивый ветер.