Иван разоблачил их хитрость и приготовился к нападению. Он оправдал войну, освятив ее. Новгородцы, по его словам, были виновны в заслуживающем наказания нечестии: они отреклись от православия и подчинились Риму. Обвинение было ложным. Поощряя католицизм, Казимир терпимо относился к другим вероисповеданиям среди своих подданных, и рукоположение епископа в Киеве не обязательно подразумевало отказ от православия. Иван, однако, утверждал, что рассматривает стремление Новгорода к независимости как своего рода отступничество, поклонение ложным богам — подобно евреям, по его словам, нарушившим свой божественный завет и поклонившимся золотому тельцу. Покорив их, он спас бы их 10.

Пропаганда Ивана также порочила Новгород обвинениями на более светских основаниях, называя его гнездом закоренелых мятежников. "У горожан была привычка, — жаловался летописец, работавший на Ивана, — не соглашаться с великим князем и спорить с ним. Они не проявляют к нему уважения, но, напротив, они непокорны, упрямы и не придерживаются принципов закона и порядка... Кто из князей не прогневался бы на них...? Ибо даже великий Александр [Невский] не терпел такого поведения"11.

Враги Ивана в рядах новгородской элиты обратились к Казимиру IV с просьбой спасти их. Но они стремились наложить на него неприемлемые ограничения, требуя от католического государя, чтобы он не строил римских церквей, назначал только православных наместников и позволял новгородским епископам в будущем искать посвящения в сан за пределами его владений. Они даже требовали от него разрешения территориальных споров между Новгородом и Литвой в пользу "новгородской вольницы"12. Казимир предпочел сохранить нейтралитет. Казалось, не было смысла проливать кровь и тратить деньги ради таких своевольных союзников. Новгородское городское ополчение, состоявшее из "плотников, бондарей и других людей, которые с рождения никогда не садились на коня", было предоставлено само себе 13. Когда Иван вторгся, он сломил сопротивление за несколько недель. Одновременно с помощью наемников и войск, выставленных вассальными княжествами, он оккупировал отдаленные провинции новгородской колониальной границы. Условия мира были полны формулировок, призванных сохранить лицо, но конечный результат был ясен. "Вы вольны поступать, как вам угодно, — сказал Иван, — при условии, что вы будете делать то, что хочу я". Через несколько лет он покончил со всеми проявлениями уважения к новгородской автономии. Он послал туда еще одно войско, отменил оставшиеся привилегии и присоединил эту территорию к Московии. Большой колокол, созывавший "вольных людей" на собрание, оказался в Москве, на звоннице Кремля. Иван, как он писал матери, "подчинил Новгород Великий, который входит в удел мой, всей моей воле, и я там такой же властелин, как и в Москве"14.

Завоевание Новгорода произвело впечатление на самых могущественных соседей Ивана — Казимира на западе и хана Золотой Орды Ахмада на юге. Если бы они совместно напали на Московию, то могли бы сравниться по силе с Иваном, но Казимир — как всегда отвлеченный проблемами с соперниками и, как всегда, оптимистичный в оценке угрозы со стороны московитов — полагался на Ахмада как на замену себе. Когда хан вторгся в Россию в 1480 г., Иван, как мы видели, сумел сосредоточить свои силы и отвергнуть исторические претензии Золотой Орды на получение дани.

Подобно тому, как это сделал сонни Али в Тимбукту, Иван рассеял новгородскую элиту. Первая чистка произошла в 1484 г., когда большой отряд москвичей в кольчугах ворвался в город и схватил подозреваемых врагов. В 1487 г., когда Иван предпринял первый из серии приграничных набегов на Литву, он обезопасил Новгород, выселив из него тысячи жителей — членов семей высокопоставленных горожан — на том основании, что они якобы готовили заговор против властей. Еще одна тысяча изгнанников последовала за ними в 1489 г. Имущество изгнанных досталось примерно двум тысячам лояльных колонистов, которых Иван переселил в Новгород 15. Тем временем исторические княжества, граничившие с бывшими владениями Москвы на западе и уже находившиеся под контролем Ивана, были официально присоединены.

Внезапный и головокружительный взлет Московии застал врасплох всю Европу. Саксонский путешественник и дипломат Николай Поппель, прибывший в Москву в 1486 г., считал Ивана вассалом Казимира. Он был поражен, обнаружив, что русский правитель обладал большей властью, большим богатством и, возможно, к тому времени большей территорией, чем повелитель Польши и Литвы. Зачарованный, он созерцал обширные, открытые, пригодные для эксплуатации земли, простирающиеся до Арктики, полные соболей, меди и золота. Но Иван не позволил ему или его преемнику на посту имперского посла в 1492 г. отправиться туда. На латинском Западе Россия приобрела загадочную репутацию фантастической страны, ледяного Эльдорадо, полного диковинных богатств, с населенными чудовищами границами, ведущими в неизведанное. В сложившихся обстоятельствах Казимира можно было бы простить за то, что он недооценил своего восточного соседа и пренебрег угрозой со стороны России. Он постоянно совмещал противоречивые обязанности на других фронтах, принуждая Пруссию к подчинению, приводя своих братьев или сыновей к власти в Венгрии и Молдове, сражаясь с Габсбургами за контроль над Богемией.

Таким образом, Иван мог продолжать безнаказанно провоцировать Казимира. Как только Новгород подпал под власть московитов, Иван запретил литовским анклавам на территории Новгорода платить налоги, которые они были должны Казимиру. В 1480-е годы в Москву нескончаемым потоком поступали жалобы посланников Казимира: "разбойники" из Московии совершали набеги через границу, сжигали и грабили деревни, наводя ужас. Иван утверждал, что ничего не знал о событиях, и настаивал на своей невиновности, но было очевидно, что он поддерживал эти нападения. Они были частью систематической стратегии по дестабилизации ситуации на границе. К концу десятилетия их масштабы резко возросли. В 1487 г. один из братьев Ивана захватил часть приграничья на литовской стороне, и Иван назначил наместника в области, традиционно входившие в состав Литвы. В 1488 г. во время набега было угнано в плен семь тысяч подданных Казимира. Многие приграничные города сообщали о неоднократных нападениях в период с 1485 по 1489 год.

Пограничная война была эффективной. Подданные Казимира, видя, что он не в состоянии их защитить, изъявили готовность признать власть агрессора в качестве платы за мир. Православные русские паны, долгое время жившие под властью Литвы, не испытывая недовольства, начали переходить на сторону Московии, заявляя, что их земли находятся под "юрисдикцией и защитой" Ивана 16. После смерти Казимира Иван приостановил переговоры и принял титул "Государь всея Руси" — недвусмысленное признание своего намерения лишить Литву всех ее русских и православных подданных. Он предпринял полномасштабные вторжения на двух фронтах, захватив долину верховьев Оки и продвинувшись через возвышенности Вяземского района до верховьев Днепра. Почти везде, где бы ни появлялись его войска, местные правители, подчинявшиеся ему, вновь обретали права подданных Московии. За два десятилетия Литва потеряла контроль над семьюдесятью административными округами, двадцатью двумя крепостями, девятнадцатью городами и тринадцатью деревнями.

Возникшая граница была как лингвистической, так и религиозной. Русская идентичность проявлялась в русской речи. Но религиозная ортодоксия была тем идентификатором, который предпочитал Иван. В доктринальном отношении Россия была близка Риму. Различие, которое много значило для богословов, касалось исхождения Святого Духа: "от Отца и Сына", гласило западное вероучение; "от Отца", — говорили православные русские. Это был слишком сложный спор, чтобы иметь какое-либо значение для большинства мирян, но культура и литургия двух церквей были взаимоисключающими. Жители Запада с подозрением относились к женатому духовенству, обязательно носившему бороду, а использование славянского языка при церковном богослужении считали неприличным. Русские испытывали те же самые чувства по отношению к чисто выбритым католическим священникам, давшим обет безбрачия и говорящим на латыни. Возникает искушение отвергнуть самопровозглашенную роль Ивана как борца за православие как простое позерство. Но на самом деле, похоже, это очень много значило для людей того времени и повлияло на многих перебежчиков со стороны Литвы. Хотя у Ивана время от времени возникали разногласия с турками, русские пропагандисты почти никогда не называли османов "неверными". Обычно они приберегали это оскорбление для католиков и для православных, состоявших в общении с Римом.

Чтобы понять силу антикатолических высказываний в риторическом арсенале Ивана, необходимо осознать ощущение угрозы, нависшей над православным миром. Даже когда 1492 год наступил и прошел, не спровоцировав апокалипсиса, страх, что конец света не за горами, сохранялся. Хотя прошло уже два поколения, события 1453 г., когда турки отторгли Константинополь у христианского мира и уничтожили империю, освященную христианской традицией, все еще тревожили и смущали православных мыслителей. Православие казалось в осажденном положении. Богословски образованные умы в России, естественно, думали об испытаниях веры в древнем Израиле и считали упорную, бескомпромиссную приверженность всем особенностям своей веры единственным способом вернуть божественное благоволение.

Успехи католицизма, тем временем, обострили многовековую вражду между Церквями. Католическая дипломатия и евангелизация вернули многие православные общины на окраинах латинского мира к евхаристическому общению с Римом. Богословские дебаты, тем временем, постепенно разрешили большинство религиозных вопросов между двумя Церквями. Главное нерешенное разногласие было, на первый взгляд, слишком абстрактным, чтобы иметь значение для кого-либо, кроме самых утонченных и склонных к полемике умов: к концу VIII в. западные церкви добавили к символу веры фразу, гласящую, что Святой Дух "исходит" не только от Отца, как продолжали утверждать приверженцы восточного православия, но и от Сына. Каждая церковь рассматривала формулу другой как посягательство на единство Бога. Представители Запада говорили, что восточная формула принижает Сына Божьего. Представители Востока говорили, что западные церкви низводят Святой Дух до уровня некоего второстепенного божества.

В 1430-х гг. по инициативе Византии главы Римской и Константинопольской церквей согласились оставить спор неразрешенным и уладить свои разногласия, чтобы объединить усилия в борьбе с турками. Русские церковные кафедры, включая Московскую, имели своих представителей среди семитысячного восточного контингента на Флорентийском соборе в 1439 г., где было заключено соглашение и объявлено о воссоединении христианского мира. Но нерешенные вопросы оставались. Когда архиепископ Московский вернулся на свою кафедру, местное духовенство и горожане были возмущены тем, что они сочли предательством. Они бросили новоприбывшего в тюрьму и избрали преемника, который отстаивал бы независимые традиции православия. Большинство других церквей греческой традиции также отказались от соглашения, но византийские императоры придерживались его. Монархи, которые больше, чем все остальные, несли ответственность за защиту православия, казалось, впали в ересь.

То, что происходило в Византийской империи, имело значение для Москвы, потому что, даже когда русские освободились от монгольского ига, они оставались под влиянием Константинополя. К концу Х в. основатель первого документально подтвержденного русского государства обратился в Константинополь за своей религии и своей женой. В политике и эстетике русские придерживались византийских образцов на протяжении всего средневековья. Неудивительно, что русские, столь многим обязанные византийской культуре, почитали византийских императоров. Турки, которые ничем не были обязаны Византии и поносили христианство, тоже почитали их. Ко времени правления Ивана III в Московии Византия была окружена турками. Империя превратилась в руины. Константинополь оказался во власти султана. Но победители сдерживались, не желая нарушать традиции народа, который все еще называл себя римлянами. Конечно, были веские причины для сохранения независимости Византии. Турки могли контролировать элиту города с помощью угроз и обещаний. Император и патриарх могли гарантировать лояльность христианских подданных османов. Но всякий раз, когда турки задумывались о том, чтобы окончательно сокрушить империю, в Византии было что-то сверхъестественное, что останавливало их.

Когда они, наконец, потеряли терпение, удар был нанесен быстро и неизбежно. Восшествие на престол султана Мехмеда II в 1451 г. в возрасте девятнадцати лет положило конец советам благоразумия. Его возмущал иностранный контроль над крепостью, господствовавшей над Дарданеллами — проливом, жизненно важным для коммуникаций его империи. Он воображал себя преемником римских императоров. Все средства, созданные благодаря мастерству осадных инженеров, были использованы для взятия Константинополя. Огромные форты, известные соответственно как замки Европы и Азии (Румели-Хиссар и Анадолу-Хиссар. — Aspar), возвышались на обоих берегах, контролируя доступ к Босфору. Для штурма стен была доставлена самая тяжелая артиллерия из когда-либо созданных. Корабли привезли по суше в полном снаряжении, чтобы обойти оборону защитников с фланга. Византийская церковь подчинилась Риму, чтобы заручиться помощью латинян, которая была оказана неохотно и пришла слишком поздно. В конце концов, численный перевес оказался решающим. Нападавшие прорвались сквозь проломы в крепостных стенах, перешагивая через тела погибших товарищей. Тело последнего Константина было опознано только по украшениям в виде орлов на его ножных доспехах.

Раньше были и другие претенденты на роль третьего Рима, но все они выбыли из борьбы. В середине XIII в. в недавно принявшем христианство Сербском королевстве, в монастырях, основанных королями в Сопочанах и Милешеве, уже хранились некоторые из самых классических картин Средневековья, созданных по образцу картин Древней Греции и Рима. Примерно столетие спустя сербский монарх Стефан Душан мечтал разгромить турок и завоевать Константинополь и с гордостью — хотя и с некоторым преувеличением — называл себя "владыкой почти всей Римской империи". Его младший современник, болгарский царь Иоанн Александр, провозгласил себя владыкой "всех болгар и греков" и приказал изобразить себя в сапогах императорского алого цвета — мода, присущая исключительно императорам, — и с золотым нимбом. Придворный переводчик, работавший над версией византийской хроники, заменил название столицы Иоанна Александра, Тырново, на Константинополь и назвал его "новым Константинополем"17. Однако сербские и болгарские притязания на империю оказались слишком амбициозными. Оба государства пали под властью турок.

Даже на последнем издыхании Византии, в 1452 г., когда русская Церковь неохотно преступила свою традицию почтительности к Константинопольской кафедре, бросив вызов сближению Византии с латинской Церковью и избрав собственного патриарха, Василий II счел своим долгом извиниться перед императором: "Мы умоляем Ваше Священное Величество не обвинять нас в том, что мы не написали заранее Вашему Суверену. Мы сделали это из крайней необходимости, а не из гордости или высокомерия"18. Когда пала имперская столица, Россия почувствовала себя обделенной. Что имел в виду Бог, позволив этому случиться? Какой реакции Он хотел от православных верующих? В Московии стал завоевывать признание один очевидный ответ: ответственность за сохранение православия должна перейти от Константинополя к Москве.