Именно во Франции, если взять страну в целом, крупные собственники и арендаторы, как правило, сдавали свои земли мелкими участками в аренду и субаренду испольщикам. Господство же мелкой агрикультуры, являвшейся препятствием на пути к агротехническому улучшению, объясняет ничтожность излишков, предназначенных для сбыта на рынке, и хроническую напряженность продовольственных ресурсов, становящуюся катастрофической в года недородов.
Англия стала поставщицей зерна на европейский рынок благодаря меньшему, чем во Франции, разрыву между размерами земельной собственности и размерами производящих хозяйств.
Принципиально иной была и позиция французского абсолютизма в вопросе об охране цензитарного держания в сравнении с позицией английского государства начиная со времен революции в вопросе об охране копигольда. Поскольку французский крестьянин был основным налогоплательщиком, постольку правительство Франции одновременно с нещадным налоговым его ограблением проводило политику охраны наследственности крестьянского владения[54]. Таким образом, фискальные интересы короны получали приоритет перед собственническими вожделениями сельских сеньоров. Последние, однако, не оставались в бездеятельности. Они оживляли старые феодальные повинности (такие, например, как mainmorte, согласно которым сеньор наследовал выморочные дворы своих держателей). В этом же ряду находятся и огораживания сеньором ⅓ общинных угодий (триаж) в свою исключительную собственность.
Наряду с этими признаками сеньориальной реакции в XVII в. распространились и такие формы землепользования, как половничество, находившееся на полпути к превращению феодальных форм землепользования в коммерческие. Стоявшие над ними генеральные арендаторы выступали собирателями рент, вместо того чтобы самим вести хозяйство. Очевидно, что правомерность их причисления к сельской буржуазии является более чем сомнительной. Наконец, следует упомянуть сельских батраков — слой, многочисленный на севере Франции. Они находили работу по найму в хозяйствах состоятельных крестьян, имевших 100 и более га земли, дюжину лошадей, много другого скота. Именно из рядов этой крестьянской аристократии и формировалась будущая сельская буржуазия. Однако поскольку мы остаемся в рамках XVII в., постольку на первом плане остаются отношения феодальной эксплуатации, на которых базировалась структура общества и власти.
Обратившись к промышленности Франции, мы столкнемся с тем же тотальным подчинением капиталистического уклада интересам феодально-абсолютистской монархии. Наиболее характерной чертой функционирования этого сектора французской экономики являлся недостаток капиталов вследствие крайне вялого притока в него частных средств. Городские толстосумы в условиях Франции Людовика XIII тем более Людовика XIV предпочитали вкладывать деньги в покупку должностей или земель, не только обеспечивавших регулярный доход, но и приносивших их владельцам если не дворянские титулы, то во всяком случае социальный престиж, — обстоятельство, высоко ценимое в бюргерской среде. Абсолютной монархии, разумеется, в ее собственных интересах приходилось всячески побуждать толстосумов к промышленным начинаниям, даруя грюндерам королевские привилегии и субсидии. Так, при Кольбере, министре финансов Людовика XIV, во Франции было основано несколько десятков таких «привилегированных мануфактур». Таким образом было налажено производство ковров (ранее ввозившихся из Южных Нидерландов), стекла (ранее ввозившегося из Венеции), гобеленов, фарфора и других предметов роскоши.
Имелось много причин подобного «равнодушия» обладателей денежного капитала. И первая из них — сам абсолютистский режим, создавший своей откупной системой (при сборе налогов и пошлин) и продажей должностей более легкий путь для умножения капиталов, чем предпринимательская деятельность. К этой же исходной причине тяготеют и все другие производные от нее факторы. Немаловажную роль здесь сыграло сохранение чисто средневековой цеховой регламентации промышленного производства в городах. Правительству цехи представлялись в высшей степени полезными, в том числе и в целях социального и политического контроля ремесленного населения в городах. В 1673 г. специальным королевским указом предписывалось, чтобы все французские ремесла были организованы по принципу цехов.
В том же ряду помех на пути развития капиталистического уклада в промышленности следует упомянуть и узость внутреннего рынка, обусловленную в немалой мере налоговым ограблением крестьянства. Развитию внутренней торговли препятствовали многочисленные таможенные барьеры, мешавшие свободной циркуляции товаров в пределах страны. Наконец, религиозная нетерпимость привела (особенно после отмены Нантского эдикта в 1685 г.) к утечке из страны многих столь нужных ее экономике капиталов, предприимчивых людей, знатоков технологии, купцов и финансистов. Бюрократизация публичной жизни, усилившаяся при Кольбере, продиктованная стремлением регулировать и контролировать все стороны общественной жизни, сыграла роль тугого корсажа, надетого на живое тело нации.
Разумеется, мы находим во Франции XVII в. уже довольно развитой капиталистический уклад в промышленности: внушительные по размеру, более крупные, чем в Англии, централизованные мануфактуры гобеленов в Париже, шелков в Лионе, сукна в Абвиле, металлические в Амьене и т. п. На севере Франции широкое распространение нашла капиталистически организованная работа на дому — производство полотна и кружев. В стране функционировали торговые компании, ведшие торговлю с Азией и Вест-Индией, прокладывались дороги и каналы (был построен канал, соединивший Средиземное море с Гаронной). Однако везде и всюду требовалась инициатива, исходившая от правительства, чтобы побудить денежных людей к деятельности в этих сферах: субсидии, привилегии, монополии и прямые правительственные капиталовложения (им принадлежала ведущая роль в отраслях, обеспечивающих военные нужды абсолютизма). Правительственные инициативы были, как правило, связаны с перспективой роста экспортных возможностей или возможностями сократить импорт и тем самым сберечь в стране драгоценные металлы. Иными словами, достигшая при Кольбере кульминации политика меркантилизма была лишь обратной стороной политики возвышения абсолютизма.
В свете вышеизложенного несколько наивным представляется бытующее недоумение, почему Англия и Франция оказались приверженными к столь различному стилю экономической политики государства? Казалось бы, оба эти государства во второй половине XVII в. являлись растущими центрами сельского хозяйства и промышленного производства. Более того, в политике меркантилизма Франция была даже более последовательной, чем Англия, французская текстильная промышленность возродилась после коллапса ее в старых городских центрах (Бове, Амьен, Лилль, Реймс) только благодаря воздвигнутому вокруг нее таможенному барьеру и практике правительственных субсидий экспортерам сукна. Благодаря подобным же мерам, предпринятым Кольбером, пробудилось к жизни сельское сукноделие в Лангедоке. Вывоз шерстяных тканей через Марсель резко возрос к концу XVII в.
Однако трудно не заметить, сколь различными были в указанных странах общественно-экономические условия для предпринимательской деятельности. Достаточно только сопоставить факт одворянивания значительной части бюргерства и инкорпорацию «дворянства мантии» в социально-политическую систему феодально-абсолютистской Франции и, наоборот, обуржуазивания значительной части английского дворянства и его включения в сферу общественно-политических интересов буржуазной системы хозяйства, чтобы ответ на поставленный выше вопрос не представлялся столь трудным. Различия в исторических судьбах капиталистических структур в Англии и во Франции в XVII в. — это явления, производные от двух кардинальных фактов их истории: победоносной буржуазной революции в Англии и одновременного с ней торжества «классического» абсолютизма во Франции.
Феномен Швеции, превратившейся в XVII в. в одну из самых могущественных держав Европы, в своем роде уникален, хотя и сравнительно легко объясним. От средних веков она унаследовала слаборазвитую экономику: редкую заселенность большей части территории, немногочисленные городские центры, низкий уровень общественного разделения труда и, следовательно, обмена. Однако именно эта страна обладала в известном смысле наиболее передовой по тем временам социально-классовой структурой, что проявлялось в сохранении сословия свободных крестьян, выступавшего на политической арене официально признанным четвертым сословием страны. Это из его среды в этой стране формировался так называемый «средний класс». Именно в этой специфике и заключалась основная предпосылка экономического и военнополитического взлета страны в XVII в. То же обстоятельство, что эта страна оказалась богатой медно— и железорудными залежами в сочетании с лесами, обильно питавшими топки плавильных печей, приобрело значение мощного экономического фактора только тогда, когда в эту страну прибыли голландцы, привезшие с собой и капиталы, и знатоков горного дела и металлургии. К этому следует присовокупить политику благоприятствования промышленным начинаниям со стороны правительства, обуреваемого великодержавными притязаниями. Медь стала первым продуктом шведского экспорта, приобретшим общеевропейское значение. Однако даже в период высшего подъема вывоза меди — в XVII в. — железо все же составляло 50 % шведского экспорта, а в 1720 г. его доля уже составляла 75 % (на долю меди приходилось только 10 %). Между 1680 и 1770 гг. производство железа возросло в 5 раз, составив 35 % общеевропейского производства. Оно было организовано на капиталистических началах, регулируемых абсолютистским государством. Аналогичным образом капиталистические элементы функционировали в торговле и финансах.
Таким образом, при всей специфике шведских условий перед нами пример такого же полного подчинения формирующегося капиталистического уклада интересам абсолютизма, что и во Франции, да, кстати, с таким же результатом этого подчинения — капиталистический уклад лишь два столетия спустя смог перерасти в капиталистический общественный строй.
* * *
То обстоятельство, что к 3-му типу развития общественно-политических структур оказались причастными, с одной стороны, регионы, составляющие «становой хребет» европейской экономики в средние века (Фландрия, Прирейнская и Южная Германия и Северная Италия), а с другой — Испания и Португалия, первыми воспользовавшиеся великими географическими открытиями и основавшие обширные заморские колониальные империи, отнюдь не было случайностью. В обоих случаях сказались историческая связь и преемственность экономических процессов, обусловленная переносом в результате Великих географических открытий международных торговых путей с закрытых морей в открытый океан. В одном случае происходила экономическая деградация из-за перемещения торговых путей, в другом — благодаря переносу основных источников пополнения казны за пределы страны, в колонии.
Наиболее показательным примером процесса «размыва» капиталистических структур в течение XVII в. являлась, пожалуй, экономика Испании. Страна, превратившаяся в XVI в. в крупнейшую империю мира («страна незаходящего солнца»), дважды потерпела в том же столетии государственное банкротство из-за непомерности великодержавных амбиций Филиппа II и явила в XVII в. картину глубокого экономического упадка.
Начать с сельского хозяйства. Характерной чертой его в этом столетии стало запустение многих ранее культивировавшихся земель, и в частности резкое сокращение площади орошаемых земель. Правительственный контроль за хлебными ценами (установленный в 1539 г.) сделал производство зерна, в частности в климатических условиях Кастилии, убыточным. Уже в 1590-е годы Испания вынуждена была ввозить зерно (Голландия перепродавала ей зерно Прибалтики), чтобы восполнить его растущую нехватку. Земледельцы же Кастилии заменяли посевы пшеницы посевами других злаков — сорго, ячменя. Наконец, за счет сокращения посевов зерновых возросли размеры виноградников.
Стагнирующий характер земледелия иллюстрируется урожайностью, которая здесь не превышала 1:3 и даже в лучшие годы составляла всего лишь сам-четыре. Неудивительно, что к середине XVIII в. Испания уже ввозила ежегодно более миллиона бушелей зерна.
Немаловажную роль в упадке земледелия в Испании XVII в. сыграло перегонное скотоводство, сосредоточенное в руках кастильской знати — грандов, обладавших признанной законом монополией. Объединение этих крупнейших овцеводов, так называемая Места, своими многотысячными кочующими отарами (перегонявшимися дважды в год: к зиме — с севера на юг и к лету — в обратном направлении) опустошало крестьянские поля. Вместе с тем крестьянам запрещалось возводить ограды вокруг своей пашии, передаваемой таким образом на произвол Месты[55].
Разумеется, в отсталости и упадке испанского сельского хозяйства повинна была не только правительственная политика, но прежде всего чисто феодальная структура земледелия, при которой львиная доля территории страны являлась непосредственной (домениальной) собственностью дворянства и церкви, и такая экстенсивная форма ее хозяйственного использования, как пастбищная, требующая столь немногих рабочих рук. И хотя кастильское крестьянство было преимущественно сословием лично свободных людей, оно находилось в тяжелой кабале и нужде. Множество сельских жителей, не находя приложения своему труду, подавались в города, в монастыри, в армию, превращались в бродяг. Бродяжничество стало в Испании XVII в. эндемическим.
Правда, в провинциях, расположенных по Средиземноморскому побережью, мы на первый взгляд сталкиваемся с интенсивными формами земледелия, к примеру в Валенсии и Мурсии, где трудами морисков (христианизированных мавров) была создана ирригационная система и выращивались рис, сахарный тростник, шелковица. Однако и здесь правительство проявило негативную суть своей политики: изгнав в 1609—1614 гг. морисков из Испании, оно одним ударом подорвало экономику этих провинций. Исключением в этом ряду оставалась Каталония. Только там благодаря ослабленному влиянию центрального правительства и существованию столь значительного центра, как Барселона, сельское хозяйство в XVII в. проявляло признаки прогресса. Земледельцы, рента которых была фиксированной, вели на своих огороженных наделах рыночное хозяйство, поставляя в Барселону зерно, вино, овощи и фрукты.
Однако этот контраст лишь подчеркивал всю меру упадка и запустения деревни большей части страны. Положение вещей в испанской деревне XVII в. в ряду других факторов обусловило судьбу капиталистических структур промышленности — они задохнулись от узости внутреннего рынка и конкуренции более дешевых импортированных изделий (из Голландии, Англии и Франции). Еще в XVI в. Испания являлась центром развитого мануфактурного производства, пришедшего, однако, очень быстро в полный упадок. К середине XVII в. этой стране уже нечего было предложить европейскому рынку, помимо соли и сырья (шерсть, хлопок). Наиболее наглядно упадок испанской мануфактуры дал о себе знать в текстильном производстве. Некогда центр шелковой и полотняной промышленности Толедо в течение 20 лет (1600—1620) почти полностью лишился этого положения. Так, из 50 мануфактур, производивших здесь полотно, к середине XVII в. осталось лишь 13.
