Кадеты пользовались значительной поддержкой польской и еврейской интеллигенции в западных приграничных землях. Более того, они были единственной партией, открытой для автономистских устремлений меньшинств. Партия была популярна в украинских губерниях, и многие проукраинские активисты вступили в ее ряды. Но программа партии, опубликованная в Киеве в 1905 году, не упоминала ни Украины, ни украинского вопроса. Вместо этого она декларировала право всех народов на свободное культурное самоопределение. Кадеты были готовы принять стремление к автономии поляков и финнов, но дистанцировались от аналогичных ожиданий украинцев и других народов.
В ряде полемических статей, опубликованных в 1911 и 1912 годах, Петр Струве, один из предводителей партии, сформулировал свою позицию по украинскому вопросу — и, как полагали многие, позицию всей партии. Полемика началась с ответа Струве на статью сионистского лидера, уроженца Одессы Владимира Жаботинского, раскритиковавшего отношение Струве к Российской империи как к русскому государству-нации. По словам Жаботинского, великороссы составляли всего 43 % населения страны, и Россия представляла собой не что иное, как многонациональную империю. Струве, включавший украинцев и белорусов в один народ с великороссами, не согласился: для него главную роль играла не национальность, а культура, и он считал, что нация в России еще пребывает в стадии развития — как в США и Великобритании. Русскую нацию, в представлении Струве, должна была скреплять не этническая принадлежность, а русская культура. Струве настаивал на том, что эта культура была не великорусской, а общерусской, и поэтому ее ядро составляли малороссы, белорусы и великороссы.
Украинские активисты, приветствовавшие отказ от концепции общерусского языка в “Записке” Академии наук, в видении Струве встретили новое препятствие развитию своей нации. В мае 1911 года Струве опубликовал в своем журнале “Русская мысль” письмо давнего знакомого, Богдана Кистяковского, известного украинского правоведа, который, вопреки взглядам самого Струве, отстаивал своеобразие украинского языка и культуры. В январе 1912 года Струве ответил Кистяковскому, подробно изложив свои воззрения:
Я глубоко убежден, что — наряду с общерусской культурой и общерусским языком — культура малорусская или украинская есть культура местная, или областная. Это положение “малорусской” культуры и “малорусского” языка определилось всем ходом исторического развития России и может быть изменено только с полным разрушением исторически сложившегося уклада не только русской государственности, но и русской общественности8.
Далее он определил угрозу более точно:
Разногласие это таит под собой огромную культурную проблему, чреватую — если интеллигентская “украинская” мысль ударит в народную почву и зажжет ее своим “украинством” — величайшим и неслыханным расколом в русской нации, который явится, по моему глубочайшему убеждению, подлинным государственным и народным бедствием9.
Хотя Струве и предостерегал от такого сценария, он не считал его вероятным. Структуру имперской культуры он представлял двухуровневой: верхний уровень должен был обслуживаться общерусским языком и культурой, нижний — местными культурами, в том числе малорусской. Для украинской и белорусской культур Струве видел два возможных варианта: они могли остаться локальными либо развиваться в высокие культуры. Но сам Струве считал первый вариант более реалистичным. Он утверждал, что украинская и белорусская высокие культуры еще не получили необходимого развития, но все же на украинском и белорусском языках можно было бы вести обучение в начальной школе, а затем ученики могли бы приобщиться к высокой культуре и высшему образованию через русский язык.
Для украинских активистов это был возврат в прошлое — к первому десятилетию после принятия Эмского указа. Тогда Михаил Драгоманов рассматривал роль украинского языка в системе народного просвещения как вспомогательную по отношению к русскому — и Струве с радостью представил некоторые из своих аргументов как выводы из идей Драгоманова об общерусском языке и общерусской культуре. Но те времена, когда украинские активисты соглашались на подчиненное положение своего языка и культуры, прошли. Эмский указ утратил силу, и позиция Струве начала мешать тем лидерам кадетской партии, которые рассчитывали на поддержку украинофилов. Поэтому они официально заявили, что не приемлют концепцию общерусской культуры, представленную Струве, и она — лишь его частное мнение.
Официальную позицию кадетов по украинскому вопросу выразил не кто иной, как глава партии, видный историк Павел Милюков. В 1912 году, готовясь к выборам в IV Думу, он посетил Киев и встретился с украинскими активистами, в том числе с Грушевским, чтобы обсудить возможный предвыборный союз. В 1912 году Милюков предложил украинским лидерам принцип культурной автономии: право граждан всех национальностей развивать свою культуру и использовать свой язык в отношениях с государством. Это означало, что кадеты поддерживают введение украинского языка в образовательную и судебную системы. Грушевский заверил Милюкова, что украинское движение не преследует сепаратистских целей: “Мы не руководствуемся стремлениями агрессивного национализма, не думаем, что украинская народность займет государствующее положение”10. Однако он ни на шаг не отступил в вопросе территориальной автономии и федерализма, определив конечную цель украинских активистов как “желательность переустройства всего на федеративных началах”11. Как он сказал Милюкову, это был вопрос далекого будущего.
Культурная автономия была промежуточной целью Грушевского и его сторонников, но одновременно она оказалась предельной уступкой, на которую был готов пойти Милюков, чтобы ответить на надежды украинцев. Она стала платформой, на которой Милюкову и Грушевскому предстояло совместно работать накануне Первой мировой войны. Символом их сотрудничества стала речь Милюкова в Думе в феврале 1914 года: лидер кадетов выступил против решения правительства запретить в Киеве празднование столетия со дня рождения Тараса Шевченко.
До Первой мировой войны главными политическими конкурентами кадетов Милюкова и украинских активистов были российские монархисты и националисты, которые преобладали в III и IV Думах. В западных губерниях русские националисты изначально выступали против угрожавшей режиму польской шляхты. К началу XX века политическая и культурная русификация западных окраин шла полным ходом, но истинными хозяином края оставалась шляхта. Влияние местного нобилитета стало очевидным на выборах в I Думу, когда им удалось избрать значительно больше депутатов, чем можно было предположить, если учитывать только их голоса. Кандидаты русских националистов в результате совместного голосования шляхты и либералов потерпели поражение.
Именно желание помешать польскому дворянству использовать новую избирательную систему в своих интересах на выборах во II Думу побудило русских националистов начать свою избирательную кампанию. Трудность заключалась не только в традиционно высоком уровне политической мобилизации местной польской элиты (некоторые приехали голосовать даже из Парижа), но и в том, что избирательный закон давал крупным землевладельцам привилегии. Мелкие землевладельцы, в основном украинские крестьяне, могли противостоять им, только объединив свои голоса. Чтобы одолеть шляхту, русским националистам пришлось идти к крестьянам — и организовывать их. Вскоре им удалось найти базу и платформу для такого объединения в Русской православной церкви, которая постоянно боролась со своей католической соперницей, а также во множестве националистических организаций, созданных в регионе при поддержке церкви и правительства.
Самой массовой русской националистической организацией, возникшей в период революции 1905 года, был Союз русского народа, образованный вскоре после публикации Манифеста 17 октября. Первый митинг, организованный союзом в Санкт-Петербурге, собрал около 20 тысяч человек. В декабре 1905 года Николай II принял делегацию руководителей союза и одобрил его деятельность. Заручившись поддержкой властей, союз сыграл ключевую роль в мобилизации сил для поддержки монархии под знаменем современного национализма. Его устав гласил: “Благо Родины — в незыблемом сохранении Православия, русского неограниченного Самодержавия и Народности”12. Возрожденная формула графа Уварова теперь вдохновляла не только имперских бюрократов, но и обычных подданных.
В союзе состояли отнюдь не только великороссы. “Союз не делает различия между великороссами, белороссами и малороссами”13, — находим в уставе. По сути, западные губернии, и особенно Украина, стали основным плацдармом союза. Центром его крупнейшего отделения, волынского, была Почаевская лавра. Согласно отчету за 1907 год, Союз русского народа открыл на Волыни свыше тысячи отделов, насчитывавших более юо тысяч членов. Если верить докладу волынского губернатора, только на доверенную ему территорию приходилась четверть членов всего союза. Не отставали и другие губернии Правобережной Украины, особенно Киевская.
Столь поразительное число членов союза в западных губерниях объяснялось тем, что здесь (на Волыни в том числе) организацией некоторых отделов занимались священники; они же их возглавляли и зачисляли в союз своих прихожан. В полицейском рапорте о его деятельности говорилось, что в Волынской губернии устроены “подотделы Почаевско-Лаврского Союза Русского Народа, членами коих состоят местные православные прихожане, в селах преимущественно люди малограмотные и даже совсем неграмотные, которые сами по себе никакой инициативы не проявляют, председатели же подотделов союза, в большинстве избираемые из приходских священников, собеседованиями с крестьянами и проповедями в церквах внушают населению патриотические чувства к укреплению русских начал”14.
Преданность церкви превратилась в преданность империи: украинские крестьяне приняли общерусскую идентичность — в этом была одна из причин успеха союза в регионе. Была и другая: росли социальные и экономические требования и ожидания крестьянства. Средний надел земли в Подолии составлял всего 3,6 га, а в южных губерниях — 16,2 га. Земельный голод вынуждал крестьян покидать родные края в поисках земли в восточных частях империи. Но те, кто остался, были готовы активно защищать свои экономические интересы, и Союз русского народа дал им рабочую модель для этой деятельности.
Главными виновниками крестьянских бед православные священники и пропагандисты союза называли польскую шляхту и перекупщиков-евреев, которым крестьяне продавали товар. В одном из секретных документов губернаторской канцелярии об активистах союза говорилось:
Сея среди крестьян вражду ко всем инородцам и помещикам, лица эти внушали крестьянам необходимость записываться в Союз, который один в состоянии осуществить мечты крестьян наделить их отнятыми от помещиков принудительно землями, освободить их от всякой зависимости перед правительством и т. д.15.
Крестьяне явно воспринимали отделы союза как учреждения, представляющие их интересы. Порой они даже отказывались выполнять приказы правительственных чиновников, заявляя, что последуют только указаниям предводителей союза. Превращение организации в орудие аграрной революции обеспокоило власти. Их уже не столько интересовала националистическая мобилизация масс в поддержку монархии, сколько заботили порядок и стабильность на приграничных территориях. Высшие полицейские чины разрешили при необходимости закрывать в губерниях отделы союза.
Символическое объединение монархии и крестьян, скрепленное ксенофобией, антисемитизмом и русским национализмом, дало трещину. Камнем преткновения стал земельный вопрос. Лидеры русских националистических организаций, зачастую сами крупные землевладельцы, хотели, чтобы власти выкупили землю у помещиков и распределили ее среди крестьян — но государственных средств для этого не хватало. Русский национальный проект начинал увязать в аграрном вопросе, точно в трясине. В стране, преимущественно крестьянской, это было серьезным препятствием для тех, кто стремился превратить патриархальную верность царю в национальное чувство. Владимир Ленин, лидер большевиков, самого радикального крыла российских социал-демократов, спустя годы видел в деятельности, как он их общо называл, “черносотенцев” лишь один положительный момент: “… Черносотенцы поднимали и вызывали к политической жизни обширные, наиболее отсталые слои крестьянства, которые сегодня шли против большевиков, а завтра требовали всей земли от помещиков”16.
Для русских националистов из западных губерний список врагов и соперников не ограничивался поляками и евреями: в него входили и деятели украинского движения, окрепшего после революции 1905 года. В 1907 году те, кто выступал против признания украинского языка отдельным от русского, перешли в наступление. Филологи Тимофей Флоринский и Антон Будилович доказывали, что украинский — это не что иное, как ветвь общерусского языка. Борьба обострилась в 1911 году, когда в Киеве убили премьер-министра Петра Столыпина и приближались выборы в IV Думу. В том же году Петр Струве начал свою полемику по украинскому вопросу, и центральные фигуры кадетской партии отметили растущую популярность украинских партий и лозунгов у городской интеллигенции украинских губерний.
В ноябре 1911 года крупнейший в империи Киевский клуб русских националистов устроил обсуждение ряда работ, посвященных значению малороссийского фольклора, традиций и патриотизма в мировоззрении и идеологии русского национализма. Это был опасный вопрос, если учесть, что истоки русского националистического движения на Украине были откликом на начало украинского движения в 1840-х годах. Дебаты показали, что русские националисты в Киеве не были готовы отказаться от притязаний на местные политические, культурные и даже языковые традиции. Анатолий Савенко, один из лидеров клуба, признался в любви к Украине как основе его малороссийской идентичности. Он писал: “Я — малоросс, и ничто малоросское мне не чуждо. Я горячо люблю мою родину — Украйну и по существу являюсь украйнофилом в старом смысле слова. Мне дороги природа Украйны, ее история, язык, бытовые особенности…”17
Русские националисты в Киеве заявляли о своей глубокой любви к Украине — но что они думали о предводителях украинского движения? Их они называли “сепаратистами” и все чаще “мазепинцами” — по имени казачьего гетмана Ивана Мазепы, который в 1708 году возглавил восстание против Петра I и присоединился к наступающим армиям шведского короля Карла XII. В 1909 году империя пышно отметила 200-летие со дня победы Петра I под Полтавой: эти памятные даты привлекли внимание общественности к фигуре Мазепы и сепаратизму XVIII века. В действительности большинство украинских политических лидеров эпохи до Первой мировой войны не видели своей целью национальную независимость, а стремились к автономии Украины в составе Российской империи. Но идеологи русских националистов смотрели в будущее. “Мазепинцы хорошо знают, что раз во всеобщее сознание войдет представление о малороссах как совершенно самостоятельном народе, то все остальное доделает неизбежная историческая эволюция”18, — писал Савенко. По его словам, результатом мог стать раскол внутри русского народа и братоубийственная война, губительная для империи.
