Суворов плюнул, приказал подогнать маленькие пушки и стрелять новым снарядом.
Жалко лошадок?
А людей не жалко?
Лошадь — это не только хвост и грива, это еще большая масса, и подкованные копыта, которыми как достанется, так добавки и не потребуется.
Артиллеристы принялись расчищать дорогу. Но против зданий не могли помочь и орудия, каждое приходилось брать, как маленькую крепость.
Около полудня генерал Ласси дошел-таки до центра города.
Максуд-Гирей пытался организовать сопротивление, но не учел возможности новых снарядов. С тем и помер, когда прилетело сразу пять трехфунтовых 'бонапарт', а его люди принялись сдаваться в плен.
Каплан-Гирей пытался прорваться из города — с тем же результатом. Били с земли, били с воды...
В два часа дня русские колонны добрались до центра крепости, а в четыре часа Суворов огляделся по сторонам — и понял. Они это сделали.
Измаил — наш!
* * *
Комендантом крепости Суворов назначил Кутузова.
Первое, что приказал сделать Михаил Илларионович, так это шарахнуть 'бонапартой' со стен крепости.
Выполнили.
Ага, аккурат по мирному населению, которое сбежалось мародерить и грабить. Такое все мирное, что аж до слез!
Потери были огромные.
Погибло около тридцати тысяч турок, которых Кутузов, без особых рассуждений, приказал скидывать в Дунай. Рыбы сожрут! А им такое в крепости не надо! Вы представляете, что с ними через неделю будет?
Но сколько всего захватили!
Почти три сотни орудий, до четырехсот знамен, деньги, лошади, корабли...
Русские потери составили около трех тысяч человек. И примерно столько же было ранено.
Россия открыла себе дорогу на Балканы.*
*— практически так и проходил штурм. Только шрапнели у Суворова не было, то есть турок погибло чуть меньше, русских больше, да, и сложностей тоже было больше. Суворов бросил на карту все. И выиграл. Прим. авт.
* * *
— Коза?!
Со смеху помирала и Мария-Антуанетта. И его величество вытирал слезы.
Может, чуточку истерические, но искренние. Кажется, радовался, что у него без козы обошлось. Робеспьер даже речи перестал произносить — слушали-то охотно, но смеялись не в самых подходящих местах.
Надолго не хватит, память у народа короткая, но — пока он притих.
А Мария-Антуанетта решила бежать. И Людовик согласился.
Собственно, его сильно никто и не спрашивал, он был поставлен перед фактом. Готовили побег Ханс фон Ферзен, де Бретейль и де Буйе. Все было готово.
Костюмы, дорога, войска, до которых надо только доехать — оставалось только прыгнуть.
И почему бы не сейчас, пока Робеспьер, самый страшный из тюремщиков, отвлекся? *
*— в реальности это мероприятие случилось годом позже и носило название 'побег в Варенн'. Людовик провалил его со всей феерической невезучестью. Прим. авт.
Наконец их величества отсмеялись, и переглянулись.
— Через три дня, — негромко произнесла королева.
И Людовик согласно кивнул.
Бежать ему не слишком хотелось, он боялся, что начнется гражданская война, но Мария-Антуанетта поставила ультиматум. Король — как хочет. Она сбежит обязательно.
Людовик думал недолго.
Дураком он не был, и видел, куда дело катится. Лучше бежать, чем последовать за Карлом Первым.
Да, пора...
* * *
Когда начинаются проблемы на суше, надо отыгрываться хотя бы на море. Что и пытался сделать Гассан-паша.
Султан ему и так не простил того бегства, но что делать, если у противника появился какой-то злой гений?
И на суше появился, и на море... их русские специально разводят, что ли?
Из преисподней заказывают, чтобы несчастным туркам жизнь медом не казалась?
Точно!
Русские все нарочно делают! Гассан-паша знает! Только вслух это озвучивать не хотелось.
По берегу шел Топал-паша, и казалось, никто не может остановить этого шайтана!
Но на море-то иначе?!
У русских флот плохой, у турок флот хороший!
Вот они и покажут этим неверным, кто чего стоит!
А разобьют флот — считай, половина дела сделана! То-то по весне погуляют турки по жирным русским берегам!
Гассан-паша пошел вперед — и на свою голову столкнулся с Ушаковым. Как раз у Тендровской косы.*
*— в реальности это сражение состоялось в июне 1790 года, но в реальности турок так сильно не били, а сейчас им прямой выход искать реванша, вот и забегали. Прим. авт.
Гассан-паша уверял султана, что он справится, еще как отыграется за Фидониси (там шайтан русским помогал, точно! Но сейчас же он может и отвлечься? Шайтан же?) и повергнет русский флот в прах. Да и что у них за флот такой?
Картонный!
А турки?
Сила! К тому же Гассан-паше для помощи султан дал еще одного адмирала, Саид-бея. А то вдруг блата мало? Нужно и что-то еще? Кто ж его знает? *
*— Гассан-паша был женат на сестре султана. Делало ли его это хорошим адмиралом? Не знаю, не уверена, что это передается половым путем. Прим. авт.
Вот, эта сила, из четырнадцати линейных кораблей, восьми фрегатов и двадцати трех разных мелких суденышек и ждала русских в районе между мысом Тендра и Хаджибеем! Место бойкое, веселое... ждали-то де Рибаса.
А налетел — Ушаков.
Пять линейных кораблей, одиннадцать фрегатов, штук двадцать прочих суденышек, правда, из них два брандера.
Не пригодились, кстати.
Шайтан не дремал, и нагло помогал своим. Так Гассан-паша потом и оправдывался, кстати. Ясно же, если турки побеждают — они молодцы, а если проигрывают — это происки нечистой силы!
А против шайтана, как говорится, ваши не пляшут.
Начать с того, что русские появились в самый неудачный момент. Так-то Гассан-паша их ждал. Наверное. Но вот именно в тот день храбрые турки расслабились, и на них вышла эскадра Ушакова. Вот если б за день до — они готовы! На следующий день — они тоже готовы. А вот именно в тот героический день на турок злобно подействовал шайтан. И они расслабились.
Да так хорошо, что когда на них вышел Ушаков, турки стали срочно отходить к Дунаю. Хотя и были, теоретически, сильнее.
Но где теория, а где шайтан?
Ушаков, видя, что враг драпает еще до боя, отпускать его закономерно не захотел, и отдал приказ перестраиваться в боевой порядок. И сближаться с турками!
Чего это они — удирать?
А поздороваться?
А ядрами обменяться?
А поговорить?
А потопить?
Русские решительно не собирались отпускать врага. Сам пришел... вот сам и тони! Не то — поможем!
Ушаков на всякий случай приказал трем фрегатам выйти из линии в резерв, на всякий случай. Репетичное судно подало команду, и 'Святой Иероним', 'Покров Богородицы' и 'Иоанн Воинственник' повиновались приказу Ушакова. Повоевать хотелось, ну да капитану виднее, а турок на всех хватит, чай, не обделят их!
Турки отходили, Ушаков преследовал их, не давая ни минуты покоя, корабли турок осыпали ядрами со всех сторон и ждали момента, когда можно будет выхватить овцу из общего стада. А потом и еще одну, или две...
К вечеру Ушаков смело мог записать в свой счет пару линейных кораблей врага и несколько фрегатов. Не потопили, не захватили, но ядра нанесли им такой ущерб, что воевать на корабле будет затруднительно. Досталось и матросам, и такелажу...
И дальше бы их помучить, но темнота помешала. Турки удирали в сторону Дуная, резонно полагая, что там-то они оторвутся от этих русских негодяев!
Ушаков, не собираясь отпускать добычу, направился следом. И так душевно русские догоняли турок, что когда рассвело, капитан корабля 'Амвросий Медиоланский' с ужасом обнаружил вокруг турецкий флот.
У капитана было большое желание выпалить вкруговую... но новых снарядов у него не было, а так... большой ущерб он не причинил бы, только сам погиб. Так что капитан Нелединский просто решил пока не поднимать флаг и последовал сначала С турками, потом ЗА турками, а потом, когда отстал, там уж и свой Андреевский флаг поднял, и Ушакова дождался, и к погоне присоединился.
Гассан-паша удирал в первых рядах, а вот Саид-бей замешкался, прикрывая отход. Его семидесятипушечный корабль достаточно сильно повредило вчера ядрами, так что он пошел в сторону мелководья между Кинбурном и Хаджибеем, пока еще не затонул.
За ним последовали несколько фрегатов, продолжая добивать врага.
Надо отдать должное Саид-бею, сражался он храбро и флаг не спускал до последнего. Но он же на сестре султана не женат, ему проигрыш могут и не простить.
Уже когда Ушаков лично, на своем корабле сбил с наглого турка все мачты, тогда Саид-бей так и быть, спустил флаг. Все равно — поднимать-то его было уже и некуда. И большая часть матросов была убита, и корабль горел, тут уж не до гордости. Добьют без рассуждений.
Офицеров эвакуировать успели.
Даже Саид-бея.
А вот казна эскадры, увы, затонула. Корабль взорвался, и разлетелось оно по всему фарватеру, так что — ныряй, не хочу!
Остатки турецкого флота, которые все это видели, драпали так, что догнать не представлялось возможным. Да и Ушакову тоже досталось.
Пришлось встать на якорь и начать чиниться.
За этот бой контр-адмирал Федор Федорович Ушаков получил орден Святого Георгия второй степени. Не обидели и прочих капитанов, Потемкин лично писал Екатерине, как задали его моряки туркам перца!
'Знаменитая победа, одержанная Черноморским Её Императорского Величества флотом под предводительством контр-адмирала Ушакова в 29 день минувшего августа над флотом турецким, который совершенно разбит, служит к особливой чести и славе флота Черноморского. Да впишется сие достопамятное происшествие в журналы Черноморского адмиралтейского правления ко всегдашнему воспоминанию храбрых флота Черноморского подвигов'
А Ушаков с тех пор получил от турок прозвище Ушак-паша. Надо же туркам было хоть как-то отыграться. На море сил не хватает, ну так хоть обзовем от души.
Ушакову их мнение было безразлично, ему надо было стать адмиралом.
* * *
Узнав о победе союзников, оживились и двинулись вперед австрийцы.
Пошел к Варне Потемкин, форсировав Дунай.
Нельзя сказать, что обходилось легко и просто, но...
Взятие Измаила подрубило турок, как секира. Крепости пытались держаться, но Потемкин недаром был не только военным, но и дипломатом. Он понимал, что время сейчас — тоже ценность! И предлагал почетную сдачу.
Турки, как правило, соглашались.
Григорий Александрович того и хотел.
Новый снаряд, увы, плохо работал в городских условиях. Можно применять, и будет эффективно, но в поле намного лучше! В поле, на воде...
Под командованием Наполеона постепенно оказалась целая батарея, и молодой артиллерист проявил свои таланты.
Прислала письмо государыня.
Друг мой сердечный Князь Григорий Александрович. Двадцатого числа сего генваря приехал Баур и привез твои письма и реляции о действи[ях] Кубанского корпуса. Жаль, что сей край столь отдален, что вести из оного сюда приходят по прошествии четырех месяц[ев]: таковое разстояние время[ни] убавливает участие и удовольствие в приемлемом, о самом по себе важном, происхождении. Из Америки и Сибири скорее приходят вести, нежели оттуда. Что покорение Измаила страх нанес[ло] туркам, сему лехко поверю. Но действия того страха жадно желаю узнать и полагаю, что, во-первых, последует смена визиря, а за сим, может быть, переговоры о мире. Признаюсь, что я с кипящею кровью нетерпеливо ожидаю шестую неделю тобою обещанные подробности о взятьи Измаила чрез Попова, ибо я не люблю очень пословицу qu'il vaut mieux tard que jamais {лучше поздно, чем никогда (фр.).}, а люблю свеженькие известия о том, что меня интересует.
Касательно до твоего приезда сюда я тебе скажу, что лично я всегда рада тебя видеть, как сам довольно ведаешь. Сверх сего, на словах говорить и писать, конечно, разнится, и скорее сношения быть могут в разговорах, нежели на письме. Но дело паче в том, в сих смутных обстоятельствах, чтоб не проронить важные минуты, которыми воспользоваться ты можешь, быв тамо, скорее, нежели здесь, для возстановления мира с турками по нашему желанию. И так почитаю за необходимо нужно, чтоб ты тамо ожидал вестей о импрессии, кою зделает в Цареграде взятье Измаила. Ежели же оне таковы, и сам усмотришь, что твой приезд сюда дела не испортит, мирные договоры не отдалит, либо раннее открытье кампании тем не остановится, тогда дозволяю тебе приехать с Нами беседовать. Но буде турки окажутся тебе к миру склонны, как легко быть может, паче же, когда увидят, что стараясь всячески набрать ныне войск, оныя никак не идут и иттить не хотят; либо раннее открытье кампании приездом своим сюда остановишь, тогда нахожусь в необходимости усердно тебя просить предпочитать пользу дел и не отлучиться, но, заключа мир, возвратиться яко миротворец; либо устроя все к принуждению турок к оному самыми действиями, тогда приехать.
Отпиши, как решишься поехать, и будем приготовлять мы празднества в вашу честь, а награды уже готовы. Мое здоровье поправляется и уже дни по четыре и по пяти я отдыху имею, а именно с прошедшей пятницы ничего отнюдь не чувствую. Что ты болен был, о том очень жалею. Прощай, мой друг, Бог с тобою, и да наставит тя.*
*— Письмо почти подлинное, с корректировками. Просто в реальности оно написано 22.01.1791, а у нас все происходит чуточку раньше. Прим. авт.
Потемкина назначали генерал-фельдмаршалом. Суворова обласкали со всех сторон, графское достоинство подтвердили, пожаловали и земли, и ордена, и деньги, и шпагу с бриллиантами, и чин полковника Преображенского полка.
Заслужил.
Пока все это было больше на словах, вручать все будут в Петербурге, но ордена и шпаги прислали уже. И учредили специальную медаль 'За взятие Измаила'. Дело-то реально было невероятное!
А войска шли дальше! Вперед и вперед!
Потемкин почти без боя взял Бухарест, Суворов, который не стал сидеть в крепости, а тоже двинулся вперед, по берегу, разбил гарнизон врага в Кючук-Кайнарджи.
Австрийцы взяли Софию и начали плотоядно приглядываться к Салоникам. А чего ж нет, если так получается?
Берем все!
Потемкин уверенно двигался вперед, к Бургасам, Адрианополю и Константинополю.
До Нового года, правда, не успеет, ну ничего, если что — в Адрианополе зазимуют. А Константинополь можно и на весну оставить.
Надвигался 1790 год.
* * *
— Прощай, Париж!
Варя смотрела на город с ближайшего холма. Смотрела, запоминала.
Здесь прошли не худшие годы, но больше она сюда не вернется, это уж точно. Ни к чему.
— Едем, барыня?
Федот таких душевных метаний не понимал, да и не собирался. Удрали — и хорошо.
Задержались-то по простой причине — Варе требовалось время, чтобы смыть краску. Ищут — мадам Изиду. Черные волосы, черные глаза, наверняка описание разошлют, Робеспьера так по носу давно не щелкали...
И кони у гонцов будут хорошие.
Так что...
Можно бежать, сломя голову. Выиграть два-три часа, но потом все равно попасться. А можно преспокойно переждать несколько дней суматохи, и поехать, как приличные люди. На телеге.
Федот на облучке, Варя и Митчелл изображают мужа и жену. И никто не узнает в Варе мадам Изиду.
