Записки неинтересного человека (часть 1)

Федосеев, будучи во Франции, сбежал, а потом через несколько дней объявился в Англии. Он разгласил немеряно, как сейчас стало модно говорить, наших военно-промышленных секретов. Само плохое — он знал рабочие частоты магнетронов, установленных на наших локаторах боевых систем ПВО. Магнетроны, как известно, не перестраиваются, их надо целиком заменять на новые. Это обошлось стране хороших денег... Хотя, впрочем, эти военные все равно бы их куда-нибудь прособачили!

Валера, молодой парень, распереживавшись, свалился с дичайшей гипертонией. Его комиссовали. Директор нашего Института Владимир Сергеевич Семенихин проявил редкое по тем временам великодушие и взял опального капитана КГБ в Отдел технической информации. Я, чтобы отвлечь его от тяжелой ситуации, подбил его начать писать диссертацию. Парень диссертацию не написал, но цель был достигнута: он постепенно вышел из шока.

Встречи с титанами

Создатель "Черной смерти"

Рассказывая о Семене Алексеевиче Лавочкине, я должен сразу сказать, что хорошо я его не знал. Но, тем не менее, даже несколько штрихов, замеченных мною, могут быть интересны.

Входя на территорию ОКБ, Лавочкин проходил перед самым моим окном по асфальтированной дороге, проложенной от ворот вглубь территории. Шел он всегда, не спеша, наклонив голову вперед, будто рассматривая что-то под ногами. По пути здоровался со всеми проходящими, а вот около дворника, чистившего зимой дорогу, почти всегда останавливался, и они о чем-то беседовали, минуту-две.

Я вспоминаю об этом, потому что демократичность была одной из главных черт Семена Алексеевича.

Я был несколько раз на совещаниях у Лавочкина. Представляете, салажонок, первый год после института — и на совещании у Генерального Конструктора! А дело было в том, что Лавочкин на совещание звал всегда пару: начальника и с ним того подчиненного, который непосредственно "владел вопросом".

Начальники садились по правую руку от Семена Алексеевича, а мы, непосредственные исполнители, — по левую, каждый напротив своего начальника. Семен Алексеевич сидел в торце стола, подперев подбородок правой рукой и повернувшись вполоборота к нам. Он задавал вопрос, тот, к кому это относилось, отвечал. Иногда между исполнителями возникали легкие трения, Лавочкин внимательно слушал обе стороны. Но, не дай бог, вступал кто-то из начальников! Помню однажды он сказал Исааку Михайловичу Малеву, моему начальнику: "Исачок! Желтая карточка! Перестань вмешиваться, а то удалю с поля! Ты здесь сидишь "для штампа". Вот если твой подопечный ошибется, то ты можешь поправить, а комментировать здесь нечего".

Семен Алексеевич объяснял такую форму проведения совещаний тем, что мы, молодые, далеки от политики, а поэтому от нас скорее получишь представление о правде.

* * *

Кстати, академик Лавочкин, не имевший формального высшего образования, был образованнейшим человеком и отличным ученым-механиком, который в уме умел решать системы дифференциальных уравнений. (Конечно, определенного типа, но — в уме!)

Георгий Николаевич Бабакин, с которым мне посчастливилось тесно общаться во время испытаний на полигоне в Сары-Шагане, рассказал, как Лавочкин буквально заставил его закончить заочно Бауманское Высшее Техническое Училище: "Обязательно получи диплом. Я все же отношусь к другому поколению, мне бумажки формальные не нужны. А не будет меня, что станет с тобой? Съедят!".

Хотя Бабакину, на самом-то деле, тоже никакой диплом был не нужен — это был эрудит, блестящий инженер, тоже умевший "щёлкать" интегралы в уме.

Несколько слов о Георгии Николаевиче. Это был очень простой и удивительно приятный человек для общения. В обеденный перерыв любил поиграть в пинг-понг с сотрудниками и, замечу, что хоть и был он лет на двадцать старше нас, выиграть у него было далеко не просто.

Он блестяще закончил МВТУ и, после внезапной смерти Лавочкина на полигоне во время испытаний, возглавил ОКБ, которым руководил до самой своей смерти. Он был создателем лунохода и "венерополза", за которые получил Ленинскую премию и был избран членкором Академии Наук.

Я не знаю, как Семен Алексеевич добрался до академических высот — во всяком случае, он был настоящий академик, а не то, что в наше время называлось "профсоюзный академик". Его репутация конструктора и ученого была такова, что даже в мрачные годы сталинской охоты за ведьмами, его "пятый пункт" не сломал ему судьбы.

Рассказывают, что были случай, когда он, идя по огромному залу, где работали инженеры-самолетчики, подходил к чьему-нибудь кульману и подправлял профиль крыла: "Какой-то некрасивый у вашего крыла профиль. Такое крыло не полетит". Он делал поправку "на глазок", и оказывалось, что при прогонке в аэродинамической трубе, действительно, вариант Лавочкина обладал лучшими характеристиками.

Правда, сознаюсь, подобную же историю рассказывали и про Андрея Николаевича Туполева. Ну, да великие люди всегда обрастают легендами, а иногда одна и та же легенда прилипает к нескольким титанам сразу...

* * *

Однажды на том же балхашском полигоне мы как-то шли с Исааком Михайловичем Малевым и встретились с Лавочкиным. Тот сказал: "Исаак, мне надо с вами поговорить" — и пригласил нас обоих в свой "генеральский" домик. Меня он помнил по пяти — шести совещаниям, на которых я присутствовал.

У себя в "люксе" Семен Алексеевич во время беседы угостил нас коньяком из необычных для меня тогда коньячных рюмок. (Кроме водки да красного вина тогда я ничего не пил.) О чем шла беседа, я не помню, но хорошо запомнил, как я впервые пил с академиком.

Яков Михайлович Сорин

Моя вторая работа была у Якова Михайловича Сорина, в его первом отделе надежности в тогдашнем Советском Союзе.

У Сорина была исключительная интуиция: понимая проблему надежности "нутром", он практически не понимал никакой математики, но это не помешало ему безошибочно найти лучшего из возможных в области теории надежности специалистов — Бориса Владимировича Гнеденко. Именно этот организационно-научный альянс Сорин-Гнеденко привел к созданию первоклассной школы надежности в бывшем Советском Союзе и "его окрестностях".

Сначала был образован семинар по теории надежности в МГУ, которым руководил Гнеденко. Затем Сорин основал Кабинет надежности и качества при Московском Политехническом музее, который просуществовал до самой "второй русской революции". (Как известно, революции в России сметают все хорошее и выбрасывают на поверхность всякое дерьмо. Сколько потом требуется времени, чтобы порядочные люди опять начали пробиваться наверх!)

В издательстве "Советское радио" была создана "Библиотека инженера по надежности", при которой был созван авторитетнейший Редакционный совет.

Наиболее интересным и полезным для инженеров-практиков был Кабинет надежности. Сорин "выбил" отличное помещение в Московском Политехническом музее, в самом центре Москвы, которая, как известно, является центром России, которая, как известно, является ... и т.д.

В этом Кабинете ежедневно ведущие московские специалисты — Гнеденко, Шор, Соловьев, Беляев и другие (всего не меньше 25-30 докторов и кандидатов наук) проводили консультации. Любой инженер мог придти со своим вопросом и поучить квалифицированный ответ.

Раз в неделю, по вторникам, был лекционный день: три двухчасовых лекции по заранее объявленным курсам. Слушателям выдавались брошюры с текстом лекций, подготовленные заранее лекторами.

Ехали к нам на лекции и консультации чёрти-откуда. Поскольку всех участников регистрировали, то я, как зам руководителя Кабинета надежности, готовил иногда отчеты о посещаемости семинаров и лекций. Вот краткий перечень городов и весей, откуда приезжали к нам жаждущие и страждущие: Ленинград, Минск, Киев, Горький, Рига, Таллинн, Вильнюс и Каунас, Днепропетровск, Свердловск, Баку, Тбилиси, Ереван, Ташкент, Алма-Ата, Новосибирск, Иркутск и даже Владивосток!

Понимаете, что отпустить кого-либо, приехавшего издалека, без полного решения его проблемы, было морально невозможно. Иногда консультации продолжались вне стен Кабинета надежности. С иногородними я частенько проводил вечера в их гостиницах или же у себя дома "за рюмкой чая".

* * *

Со мной, например, произошел такой случай. На мою консультацию приехал Главный инженер Майкопского нефтяного промысла. Ему надо было "рассчитать надежность АСУ ТП". Я ответил, что мне нужна для начала функциональная схема. Он удивился: "Зачем?" Я объяснил ему, что расчет надежности дело неформальное...

Кончилось тем, что этот Главный инженер позвонил в мой НИИ и попросил моего директора командировать меня в Майкоп на два дня за их счет. По приезду, я провел плотные полтора дня, знакомясь со структурой системы, принципом ее функционирования и требованиями к системе. АСУ было нужно для того, чтобы оптимальным образом при добыче нефти подкачивать в скважины воду для выталкивания нефти. Процесс этот — довольно деликатный: если нарушить оптимальный процесс откачки нефти, то она может смешаться с водой, а к тому же могут образовываться изолированные "пузыри" нефти, фактически разрушающие структуру месторождения.

И вдруг я узнаю, что, как и положено, в социалистическом плановом хозяйстве, в конце каждого месяца АСУ преднамеренно отключается почти на неделю по команде из обкома партии, чтобы можно было бесконтрольно качать нефть для выполнения и перевыполнения плана. То же происходит и в конце квартала, и в конце года, только длительности отключения растут...

Я спросил, какие требования к надежности АСУ. Мне ответили:

— 99,9% !

— Но в ваших условиях эксплуатации это бессмысленно!

— Почему?

— Потому, что ваша АСУ умышленно отключается почти на 25% всего полезного времени! Никакая высокая надежность АСУ вам вовсе не нужна.

— Что ж нам делать?!

— Отключать прямой телефон в обком партии в конце каждого месяца, квартала и года...

* * *

По подобным же поводам Яков Михайлович имел столкновения и в ЦК, и в Госстандарте, когда надежность гробилась из-за бюрократических препон.

У Сорина был большой и к тому же печальный опыт общения с бюрократами всех мастей и уровней. В конце войны, уже в Чехословакии, он был контужен и послан в тыл. Он рассказывал (без деталей), что его вызвали лично к Сталину, который по чьей-то рекомендации поручил ему создать первый в стране НИИ радиолокационной техники. Тогда для нас это была почти новинка, а американцы были намного впереди нас.

Сталин спросил его, какую помощь он хотел бы от ЦК.

Ответ Сорина был прост: "Мне нужна только "вертушка"!" Так называли внутреннюю кремлевскую телефонную сеть, по которой говорили только работники высшего уровня в ЦК и Совмине, секретари обкомов да очень уж крупные работники промышленности.

Сорину дали под институт огромный шести или семиэтажный дом на Кутузовском проспекте, прошитый сверху до низу неразорвавшейся немецкой фугаской. Создание НИИ поэтому началось с ремонта здания. Достать в то время какие-либо стройматериалы было предельно трудно — послевоенная разруха. Яков Михайлович, смеясь, рассказывал, как ему помогла "кремлёвская вертушка".

Звонит Сорин, например, министру стройматериалов:

— Здравствуйте, с вами говорит Сорин...

— Какой такой Сорин?!

— Яков Михайлович...

— Не знаю такого! Мне некогда!

Бац! — Короткие гудки. Раз на пятый ответ уже мягче:

— А-а... Яков Михалыч, здрасьте, здрасьте. Ну, что вам от меня надо?

Сорин излагал свою просьбу, упоминая всуе имя товарища Сталина. Попробуй, откажи!

Не всегда все удавалось сразу. Но Сорин быстренько перешел на бартерные сделки. Бывало прямо, как в анекдоте: "У вас есть туалетная бумага?" — "Нет, есть только наждачная". После многочисленных звонков в разные места, а Сорин знал конъюнктуру рынка, он обменивал один дефицит на другой, постепенно решая свои проблемы. Оказалось, что такая "скатерть-самобранка", как "кремлевка", гораздо выгоднее любой запрошенной у Сталина одноразовой помощи!

НИИ быстро заработало, появились первые практические результаты. Во время визита замминистра Обороны, был устроен банкет — а как же без оного принимать Городничего? Но при этом были (естественно!) затронуты месткомовские средства. Об этом поступил донос "куда надо". К этому были присовокуплены какие-то нелестные высказывания Якова Михайловича в адрес кого-то или чего-то, одним словом, была ему "пришита" 58-я статья, по которой он загремел в ГУЛАГ... Можете себе представить: инвалида войны, орденоносца послали на лесоповал!

Это был 1949 год — год великого юбилея: вождю всех времен и народов стукнуло семьдесят... В народе этот год запомнился, как год сталинской "охоты на ведьм" (в основном еврейской национальности; представляете себе ведьму да еще еврейку?). Сорин пробыл в лагерях до амнистии, т.е. до 1956 года...

И вот после всего этого он, как многие другие, оставался убежденным членом партии. Что это за феномен? Попытка сохранить жизненные идеалы, свалив все грехи не на систему, породившую Сталина, а на одного Сталина?

Впрочем, что еще можно было делать? Без веры нельзя, а верить не во что...

Марк Лазаревич Галлай

Через Якова Михайловича Сорина мне посчастливилось познакомиться с Марком Галлаем — известнейшим летчиком-испытателем, Героем Советского Союза. Видел я его всего раза три-четыре. Встречи эти происходили в достаточно узком кругу: однажды на семидесятилетнем юбилее Акселя Ивановича Берга, где и было-то всего человек пятнадцать-двадцать, я даже сидел рядом с ним. Еще дважды или трижды мы сталкивались у Якова Михайловича в спокойной "чаепитной" обстановке, когда он приходил к нам в отдел с неожиданным визитом.

Человек это был удивительный: при всех его заслугах предельно скромный, но очень заводной и общительный. Он был отличный рассказчик, писал книги о своей нелегкой профессии и о своих друзьях. У меня была даже его книга "Испытано в небе" с его дарственной надписью. А дело было так: он как-то пришел с новой своей книгой и, сделав дарственную надпись, подарил ее Сорину. Потом, посмотрев на меня, открыл портфель, достал еще один экземпляр и надписал мне нечто безличное типа "На добрую память. М. Галлай", поскольку имени моего, по-моему, он, видимо, и не знал... К сожалению, эта дорогая мне реликвия пропала: кто-то "зачитал"...

Однажды он при мне рассказал случай (по-моему, это было описано и в одной из его книг) про своего друга, который при испытаниях реактивного истребителя совершил аварийную посадку, но так сильно ударился головой об защитное стекло, что у него один глаз вылетел из глазницы. Через все летное поле он нес в ладони этот глаз, державшийся кое-как на мышцах и сосудах. Он понимал, что глаз нужно сохранить во что бы то ни стало.

Но пока он бежал через летное поле в жаркий июльский день, сосуды пересохли, глаз спасти не удалось (тем более в условиях полевого госпиталя). Летчика-испытателя списали, но он не мог жить вне аэродрома, поэтому упросил его оставить технарем при самолетах. Потом однажды его друг взял его с собой в полет на кресле дублера, а в воздухе "дал порулить". Об это стало известно. (А может, друзья специально об этом поведали.) Оба получили нагоняй, но в конце концов тому летчику-испытателю разрешили работать, тренируя молодежь...