Удушье

— Не хочешь остаться, пожрать китайского? — говорит. — Ты чуток отощал вроде.

Спрашиваю — он что, теперь живет с этой Бэт?

Спрашиваю, залетела она от него, или что?

А Дэнни тащит здоровенный серый камень, держа его двумя руками у пояса, пожимает плечами. Месяц назад это был камень, который мы с трудом поднимали вдвоем.

Если нужно, говорю ему, тут у меня на ходу мамина машина.

— Сходи узнай, как там твоя мама, — отвечает Дэнни. — Потом приходи помогать.

Все в Колонии Дансборо просили передать привет, говорю ему.

А Дэнни отзывается:

— Не ври мне, братан. Я не тот, кому нужны утешения.

Глава 35

Проматываю сообщения на мамином автоответчике — а там все тот же тихий голос, пришептывающий и все понимающий, говорит — "Состояние ухудшается..." Говорит — "Критическое..." Говорит — "Матери..." Говорит — "Внутривенно..."

Продолжаю жать на кнопку перемотки.

На полке еще отложена на ночь Коллин Мур, кто бы она ни была. Тут Констэнс Ллойд, кто она ни есть. Тут Джуди Гэрленд. Тут Ева Браун. Все оставшееся — определенно второй сорт.

Голос на автоответчике обрывается и начинает снова.

— ...звонила в некоторые родильные дома, перечисленные в дневнике его матери... — сообщает он.

Это Пэйж Маршалл.

Перематываю.

— Здравствуйте, это доктор Маршалл, — говорит она. — Мне нужно поговорить с Виктором Манчини. Пожалуйста, сообщите мистеру Манчини, что я позвонила в некоторые родильные дома, перечисленные в дневнике его матери, и все они оказались подлинными. Даже врачи настоящие, — говорит. — Необычнее всего то, что все они очень расстраивались, когда я задавала им вопросы про Иду Манчини.

Говорит:

— Похоже, все оборачивается большим, чем просто фантазия миссис Манчини.

Голос на заднем плане зовет:

— Пэйж?

Мужской голос.

— Послушайте, — продолжает она. — Пришел мой муж, поэтому, пожалуйста, пускай Виктор Манчини посетит меня в Центре по уходу Сент-Энтони, как только сможет.

Мужской голос спрашивает:

— Пэйж? В чем дело? Почему ты шеп...

И на линии короткие гудки.

Глава 36

Так что суббота означает визит к моей маме.

В холле Сент-Энтони я обращаюсь к девушке за конторкой, сообщаю ей, что я Виктор Манчини, и пришел проведать свою маму, Иду Манчини.

Говорю:

— Если только, ну, если она не умерла.

Девушка с конторки дарит мне взгляд, при котором подгибают подбородок и смотрят на человека, когда его очень и очень жаль. Возьмите, склоните голову настолько, чтобы глазам пришлось смотреть на человека снизу вверх. Таким вот, повинующимся взглядом. Поднимите брови повыше к линии волос. Это взгляд безграничной скорби. Соберите губы в хмурую гримасу, и вы поймете совершенно точно, как смотрит на меня девушка с конторки.

И она говорит:

— Естественно ваша мать по-прежнему с нами.

А я отвечаю:

— Не поймите меня неправильно, но мне где-то как-то мечталось, чтобы ее не было.

Ее лицо на секунду забывает, как ей жаль, и губы подтягиваются, приоткрывая зубы. Способ заставить большинство женщин прервать зрительный контакт — нужно провести языком по губам. Те, кто не отвернутся, на полном серьезе — это в яблочко.

Успокойтесь, говорит она мне. Миссис Манчини по-прежнему на первом этаже.

Правильно — мисс Манчини, сообщаю ей. Моя мама не была замужем, если не считать меня, с той дикой эдиповой точки зрения.

Спрашиваю, здесь ли Пэйж Маршалл.

— Конечно здесь, — отвечает девушка с конторки, теперь уже немного отвернув от меня лицо, глядя на меня уголком глаза. Взгляд недоверия.

За бронированными дверями все сумасшедшие старые Ирмы и Лаверны, Виолетты и Оливии принимаются медленно мигрировать на костылях и инвалидках, приближаясь ко мне. Все хронические раздевалки. Все сданные на свалку бабули и хомячихи с набитыми жеваной жратвой карманами, и все, кто забывают как глотать, с легкими, забитыми едой и питьем.

Все они мне улыбаются. Все сияют. У каждого на руке пластиковый браслет, который держит двери закрытыми, но все равно все выглядят лучше, чем я себя чувствую.

В зале запах роз, лимонов и хвои. Шумный мирок молит о внимании из телевизора. Разбросанные головоломки-"паззлы". Никто еще не перевел маму на третий этаж, на этаж смерти, и в ее комнате в твидовом кресле сидит Пэйж Маршалл, читая планшетку в очках, и, когда видит меня, замечает:

— Посмотри на себя, — говорит. — Похоже, трубка для питания пригодилась бы не только твоей матери.

Говорю, мол, я получил ее сообщение.

Моя мама на месте. Она тут же, в постели. Она просто спит, и все, живот ее — не более чем вздутый холмик под одеялами. Кости — единственное, что осталось у нее внутри рук и ног. Голова тонет в подушке, глаза зажмурены. Желваки на миг набухают, когда сжимаются зубы, и она собирает в комок все лицо, чтобы сглотнуть.

Ее глаза распахиваются, и она тянет ко мне серо-зеленые пальцы, диковатым подводным образом, медленным гребком пловчихи, дрожащим, словно от зайчиков света на дне бассейна, когда ты ребенок, и ночуешь в мотеле подальше от шоссе. Пластиковый браслет свисает с запястья, а она зовет:

— Фред.

Она снова глотает, — все лицо собирается в пучок от усилия, — и повторяет:

— Фред Гастингс.

Глаза ее перекатываются на бок, и она улыбается Пэйж.

— Тэмми, — говорит. — Фред и Тэмми Гастингсы.

Старый адвокат-поверенный со своей женой.

Все мои записки по Фреду Гастингсу остались дома. "Форд" я вожу, или "Додж" — не припомню. И сколько у меня должно быть детей. И в какой цвет мы наконец покрасили столовую. Не помню ни одной подробности про жизнь, которой я по идее живу.

Пэйж все еще сидит в кресле, а я подхожу ближе и кладу руку ей на плечо в белом халате, и спрашиваю:

— Как вы себя чувствуете, миссис Манчини?

Ее жуткая серо-зеленая рука поднимается выше и покачивается туда-сюда, — универсальный знак языка жестов для "так себе". Она улыбается и говорит с закрытыми глазами:

— Надеялась, что ты окажешься Виктором.

Пэйж стряхивает с плеча мою руку.

А я замечаю:

— Мне казалось, я вам нравился больше.

Говорю:

— Виктор никому особо не нравится.

Моя мать тянет пальцы в сторону Пэйж и спрашивает:

— Ты его любишь?

Пэйж смотрит на меня.

— Да Фреда же, — поясняет мама. — Ты его любишь?

Пэйж берется быстро выщелкивать и отщелкивать авторучку. Не глядя на меня, уткнувшись в планшетку в объятиях, отвечает:

— Люблю.

А мама улыбается. И, вытягивая пальцы в мою сторону, спрашивает:

— А ты ее — любишь?

Может быть, как дикобраз свою вонючую палку, если такое можно назвать любовью.

Может быть, как дельфин любит гладкие стены бассейна.

И я отвечаю:

— Вроде бы.

Мама боком опускает подбородок на шею, таращится на меня и говорит:

— Фред.

А я отвечаю:

— Ну ладно — да, — говорю. — Я люблю ее.

Она возвращает серо-зеленые пальцы обратно, покоиться на вздувшемся животе, и произносит:

— Вам двоим так везет, — закрывает глаза и продолжает. — У Виктора не очень получается любить людей.

Говорит:

— Чего я больше всего боюсь — когда меня не станет, в целом свете не останется никого, кто любил бы Виктора.

Эти мне чертовы старики. Эти человеческие развалины.

Любовь говно. И чувства говно. Я скала. И урод. Я наплевательский мудак — и горжусь этим.

Как бы НЕ поступил Иисус?

Если все придет к выбору между тем, чтобы оказаться нелюбимым, и тем, чтобы стать ранимым, чувствительным и чувственным — тогда можете оставить вашу любовь себе.

Считается ли то, что я сказал насчет любви к Пэйж враньем или признанием — не знаю. Но это была уловка. Просто чтобы свалить в кучу еще больше девчачьего говна. У людей нет души, и я абсолютно совершенно на полном серьезе не собираюсь, блядь, плакать.

А мамины глаза по-прежнему закрыты, и грудь ее наполняется и опустошается длинными, глубокими циклами.

Вдох. Выдох. Представьте, что большой вес давит на ваше тело, погружая голову и руки глубже и глубже.

И она уже спит.

Пэйж встает с кресла и кивает головой в сторону двери, и я следую за ней в коридор.

Она осматривается и предлагает:

— Не хочешь пройтись в часовню?

Да как-то не в настроении.

— Поговорить, — поясняет она.

Говорю — "ладно". Иду с ней, добавляю:

— Спасибо за поддержку. В смысле, что соврала.

А Пэйж отзывается:

— Кто сказал, что я врала?

Тогда что же, получается, она меня любит? Это невозможно.

— Ну, — говорит она. — Может, приврала чуточку. Ты мне нравишься. Местами.

Вдох. Потом выдох.

В часовне Пэйж прикрывает за нами дверь и предлагает:

— Попробуй, — берет мою руку и держит ее у своего плоского живота. — Я измерила температуру. Мое время уже прошло.

Со всем грузом, который уже начал набиваться в мои кишки над кое-чем, отвечаю ей:

— Ну да? — говорю. — Знаешь, а я тебя мог бы заделать в этом плане.

Все Таня со своими резиновыми жопными игрушками.

Пэйж отворачивается и медленно удаляется прочь, и сообщает, не оборачиваясь:

— Не знаю, как с тобой все это обсуждать.

Солнце падает сквозь окно с витражами, сквозь цельную стену сотен оттенков золотого. Крест из светлого дерева. Символы. Алтарь и перила причастия, все на месте. Пэйж отправляется присесть на одну из лавок, на церковную скамью, — и вздыхает. Одной рукой прихватывает верхушку планшетки, а другой поднимает несколько прицепленных на нее листочков, обнажая под ними что-то красное.

Мамин дневник.

Она вручает дневник мне и рассказывает:

— Можешь сам проверить факты. Вообще говоря, я даже советую тебе так поступить. Если это послужит твоему душевному покою.

Беру тетрадку, а внутри по-прежнему бред. Ну допустим, итальянский бред.

А Пэйж продолжает:

— Единственный положительный момент — нет абсолютной уверенности в том, что генетический материал, который они использовали, был от действительной исторической личности.

Все остальное подтверждается, говорит она. Даты, клиники, специалисты. Даже люди из церкви, с которыми она общалась, настаивали, что украденный материал, та ткань, которую культивировала клиника, был единственной достоверной крайней плотью. Она сказала — в Риме это разворошило громадное политическое осиное гнездо.

— Единственный другой положительный момент, — сообщает она. — Я никому не рассказывала, кто ты такой.

"Господи Иисусе" — говорю.

— Нет, я имею в виду — кем ты стал, — поясняет она.

А я говорю:

— Да нет же, я просто выругался.

Чувствую себя так, словно только что мне вернули плохие результаты по биопсии. Спрашиваю:

— Так что оно все должно значить?

Пэйж пожимает плечами.

— Когда думаешь об этом — ничего, — отвечает она. Кивает на дневник в моих руках и продолжает. — Если не хочешь разрушить себе жизнь — советую тебе сжечь его.

Спрашиваю — как оно повлияет на нас, на меня с ней.

— Мы не должны больше видеться, — отвечает она. — Если ты об этом.

Спрашиваю — она же не верит в этот отстой, а?

А Пэйж говорит:

— Я видела тебя с местными пациентами, и видела, что все они обретают покой, как только с тобой поговорят, — она склоняется сидя, поставив локти на колени и уперев подбородок в ладони, и продолжает. — Просто не могу принять вероятность, что твоя мать права. Не могли же все в Италии, с кем я говорила, оказаться не в своем уме. В смысле, а что если ты и правда прекрасный неземной Божий сын?

Благословенное и безукоризненное олицетворение Господа во плоти.

Желчь взбирается с места блокады, и в моем рту привкус кислоты.

"Токсикоз беременных" — неподходящий термин, но это первое, что приходит на ум.

— Так ты хочешь сказать, что спишь только с простыми смертными? — спрашиваю.

А Пэйж, склонившись вперед, дарит мне взгляд жалости, точно такой же, какой отлично получается у девушки с конторки, подогнув подбородок и приподняв брови к линии волос, — и говорит:

— Прости, что влезла. Обещаю — не расскажу ни одной живой душе.

А моя мама?

Пэйж вздыхает и пожимает плечами:

— Тут все просто. Она не в своем уме. Ей никто не поверит.

Да нет, я имел в виду — она скоро умрет?

— Наверное, — отвечает Пэйж. — Если не случится чудо.

Глава 37

Урсула останавливается, чтобы перевести дух, и поднимает на меня взгляд. Болтает в воздухе пальцами руки, другой рукой разминает запястье, и говорит:

— Если бы ты был маслобойкой, у нас еще полчаса назад вышло бы масло.

Говорю — "прости".

Она плюет на руку, зажимает в кулаке мой поршень и замечает:

— Совсем на тебя не похоже.

А я уже и не прикидываюсь, будто знаю, что на меня похоже.

Ясное дело, это всего лишь очередной заторможенный денек в 1734-м, и вот мы лежим, завалясь на стог сена в конюшне. Я со скрещенными за головой руками, Урсула свилась около меня. Мы особо не шевелимся — иначе сено начнет колоть сквозь одежду. Мы оба разглядываем стропила, деревянные перекладины и плетеную внутренность соломенной крыши. Пауки покачиваются, свисая на паутинках.

Урсула берется дергать, и спрашивает:

— Видел Дэнни по телевизору?

Когда?

— Вчера вечером.

По поводу?

Урсула мотает головой:

— Строит чего-то. Народ жалуется. Люди считают, что это какая-то церковь, а он не говорит, какая.

Смешно и грустно то, что мы не можем ужиться с вещами, которые не в силах понять. То, что нам нужно дать всему наименования, объяснить все и разобрать на части. Даже то, что стопудово необъяснимо. Даже Бога.

"Расщепить" — неподходящее слово, но это первое, что приходит на ум.

"Это не церковь", — говорю. Отбрасываю галстук за плечо и вытаскиваю из штанов подол рубахи.

А Урсула возражает:

— По ящику считают, что церковь.

Кончиками пальцев продавливаю область вокруг пупка, вокруг пупочного рубчика, но из ручной пальпации ничего не следует. Простукиваю, выслушивая звуковые вариации, которые могут значить однородную массу, но из предварительной перкуссии тоже ничего не следует.

Большую мышцу заднего прохода, которая удерживает дерьмо внутри, врачи называют ректальным выступом, и если за этот выступ что-то затолкать — оно в жизни не выйдет наружу без посторонней помощи. В неотложных отделениях больниц помощь такого типа называют извлечение колоректальных инородных тел.

Прошу Урсулу — не приложит ли она ухо к моему голому животу да скажет мне, если чего расслышит.

— Дэнни всегда был не слишком собранным, — замечает она, и склоняется, прижимая теплое ухо к моему пупку. К пупочному рубчику. Umbilicus, как назовет его врач.