Вот уж не думал, что эта толстушка окажется такой резвой, словно ей каждый день приходится спасаться бегством от представителей моего ведомства. В лицо мне летит полная миска магического порошка (соль, мята, любистик); Фролова выскакивает из-за стола с грохотом (кресло упало) и кидается к двери, решив, что я, ослепши от растительной дряни, ей теперь не противник. Ну да.

Я ставлю ей подножку, и колдунья валится на пол. В тот же миг раздается треск выбиваемой двери, и я слышу:

— Кирилл Александрович, эта?

Группа захвата поспевает как всегда вовремя. Почему-то у меня создается впечатление, что я попадаю в дешевый боевик. Всем на пол, руки за голову, ха-ха три раза.

— Наш клиент, — говорю я. Судя по заклинаниям, которые громогласно извергает Фролова (проще говоря, она матерится, аки извозчик), ее берут под белы рученьки и выводят из квартиры. В коридоре ахают посетители, не успевшие вкусить благодати, а у меня глаза режет.

— Кирилл Александрович, вы как?

Дмитрий, матерый оперативник, пришел в отдел из милиции за большими деньгами и крупной халявой. Конечно, арестовывать таких вот Альмагелей — это не алкашей буйных в буцыгарню таскать и не по бандитским разборкам ездить. Ко мне относится с пиететом.

— Нормально. Пойду умоюсь.

Дмитрий осторожно, под локоток доводит меня до туалета. Сквозь шум воды я слышу, как в коридоре разглагольствуют очередники. Чирьястый мужичок (интересно, а есть ли такое слово вообще — чирьястый), видимо, решил покрасоваться перед женским полом и вовсю костерит "инквизицию". Дамы голосят на весь подъезд, и такой нецензурщины я раньше не слыхал.

Век живи, век учись.

— Товарищи.

Они оборачиваются и на мгновенье умолкают. На их лицах великая неприязнь ко мне как к полезшему без очереди — это раз. И безграничная ненависть как к лишившему общество замечательной, колоссальной женщины.

Как ты, Каширин, дошел до жизни такой? Как докатился?

— Госпожа Фролова -Альмагль арестована епархиальным следственным отделом по статье двести двенадцатой — доведение до самоубийства. Я могу заявить, что Ирина Петровна не обладает сверхъестественными способностями, о коих заявляет реклама и является аферисткой, деятельность которой направлена исключительно на вытягивание денег из доверчивых граждан.

Официальный стиль дается мне все лучше и лучше.

— Если у вас есть претензии к госпоже Фроловой, то вы можете изложить их лично мне либо написать заявление в нашем отделе, улица Советская, пять, кабинет сто два. Сейчас я прошу вас покинуть помещение.

Девица смотрит на меня восторженно.

— И еще. Мы не инквизиция. Они издевались над беззащитными и беспомощными людьми. А мы спасаем общество от аферистов. До свидания.

Излагать претензии или вступить в дискуссию никто не торопится. Держа свое мнение по поводу произошедшего при себе, посетители покидают квартиру. Ничего, ребята, целее денежки будут. Я заглядываю в секретарскую — там никого нет. По экрану компьютера плавают рыбы, на столе громоздятся аккуратные стопки бумаг и рекламных проспектов и почему-то красуется глобус.

Аналитики почитают. И глобус покрутят.

— Кирилл Александрович, можно опечатывать?

Потирая веко, я выхожу в подъезд, и тут же начинает звонить мобильник.

— Взяли ведьму?

Отец Серапион, мой непосредственный начальник, закончил исторический факультет, тщательно изучал средневековье и новое время, и наша работа для него — нечто большее, чем борьба с авантюристами и аферистами, а слово "инквизитор" — не ругательство, а комплимент. Я не люблю его, хотя ничего плохого он мне не сделал.

— Опечатываем бисово кубло, — сообщаю я, спускаясь по лестнице. — Нужны аналитики. Тут много документов.

— И какой прогноз?

— Отвертится. Есть лицензия на предпринимательскую деятельность и разрешение Минздрава.

— Не отвертится, — холодно роняет Серапион, и я понимаю: Альмагель попала в переплет. — Я постараюсь.

Знаем, знаем. Любимую девушку, которая ушла к другому, этот красавец едва не засадил в тюрьму за незаконные магические практики. Ей удалось остаться на свободе, но институт она не закончила. Выгнали. Что сейчас с нею, мне не известно.

— Хотелось бы напомнить, — говорю я, — что у меня с сегодняшнего дня отпуск.

— Конечно, соглашается Серапион, хотя это слово ему как кость в горле, я чувствую. — Поэзию любишь?

— Местами.

— Покойная Семенова писала стихи. Если хочешь, пришлю тебе тетради.

А какая девочка в ее возрасте не пишет? Пухлая тетрадь, в которой три стиха про маму, два про Родину, один про котенка и двести тридцать про любовь.

— Присылай.

У подъезда людно. Кажется, все старухи дома выбежали смотреть, как арестовывают колдунью. Я спешно прощаюсь с Серапионом и иду к машине. Дело это нелегкое: зеваки стоят плотно. Пахнет почему-то подсолнечным маслом и свиными шкварками.

Лицо Фроловой за решеткой выглядит бледным и решительным. На нем отлично читается, где и в какой позе гордая колдунья видела окружающих. Водитель, заметив меня, хлопает по сиденью рядом, предлагая подвести, но мне вдруг расхотелось трястись в казенном транспорте, и, отрицательно покачав головой, я покидаю двор.

Отпуск, господа! Две недели безделья, сна с десяти до десяти и безнаказанного обжорства. Кто может это вынести, кроме меня?

На улице жарко, но я не жалуюсь. Летом солнце обязано печь вовсю, хотя со мной многие не согласятся. К примеру, Глеб. Вон торчит у почтамта со своими бессмертными полотнами, дымит очередной вонючей сигаретой, и вид у него не то что бы огорченный, но очень усталый. Словно жизнь у Глеба, в общем, неплохого художника, кончена. Парня можно понять: закончил с отличием свой факультет дизайна два года назад и по сию пору перебивается случайными заработками. Даже Галина, его подруга со второго курса, не вытерпела и ушла к другому. К банкиру.

Глеб единственный человек, которого мне действительно, искренне жаль. Рваться наверх, ломая ногти, не осознавая, что ты не гений, а просто талант, каких много. Тогда, когда я находился в своем первом и последнем запое, было мне видение по поводу того, что Глеб стал знаменитым и выставляется в столицах, продавая работы в лучшие музеи мира. Галя же нелепо погибла, и придя в себя, я вздохнул с облегчением.

— Ну привет, Глебец.

— Привет, — хмуро кивает Глеб, выбрасывая окурок. Мы топчемся в тени, но уже через час площадь перед почтамтом будет залита жарким слепящим светом июльского солнца, и настроение моего друга из паршивого превращается в очень паршивое.

Сегодня Глеб выставил три вещи: морской пейзаж с лодочкой а-ля Айвазовский; соблазнительная обнаженная нимфа среди пышной зелени; снова пейзаж, теперь уже местный. Нимфу купят после обеда, а с красотами природы Глеб пойдет домой мрачнее прежнего.

— Что как, рассказывай.

Глеб смотрит с такой тоской, что я содрогаюсь, и неопределенно машет рукой.

— Да... так как-то все.

Некоторое время назад я хотел устроить его при епархии, делопроизводителем или аналитиком. Глеб, свободолюбивая душа, отказался с таким видом, словно ему в блюдо подложили как минимум крысу.

Я же себя дерьмом чувствую, при всем этом.

— Давно стоишь-то?

— С восьми. Вчера вот фэнтези толкиенистам продал, за квартиру заплатил.

Он сопьется. Мне это ясно как день. Когда зачавкает мокрой листвой осень, и зарядят нудные дожди, а денег будет шиш, Глеб полезет искать покоя в бутылке.

— Слушай, может порубать сходим? — я делаю предложение, от которого голодному творцу невозможно отказаться. — Холст, масло, колбаса...

Взгляд Глеба проясняется. Он быстро поручает низкорослому дядечке-живописцу, не знакомому ни с бритвой, ни с мылом, продажу своих работ (нимфа пятьсот, пейзажи двести и триста пятьдесят), и мы отправляемся в "Парнас" — кафешку при местном Доме Литератора, где у меня знакомые еще с журналистских времен. Как среди писателей, так и среди поваров и официантов (что в нашем случае более ценно).

Однако вкусить парнасских лакомств нам не удается.

Возле входа в кафе нас отлавливает Анжелика Фоменко, бывшая сокурсница Глеба, которой не так давно пришла в голову блажь стать поэтессой. В отличие от Глеба ей удалось устроиться в жизни: работает дизайнером в папиной фирме, создает новые виды обоев, попутно проводя собственные выставки и издавая личные книги.

Сразу ясно: человек на своем месте. Была ниша, в нее залез таракан и там окопался.

— Мальчики, привет! — звенит она. Кто-то любит высокие женские голоса, а у меня они вызывают мурашки по коже. — Вы как раз вовремя, идем!

Одной рукой она хватает Глеба, другой — меня и тащит к лестнице на верхний этаж заведения: там расположен зал, где проходят литературные вечера. Оттуда несется музыка: кто— то таперствует на раздолбанном инструменте.

— Стой, Лика, — говорю я. — Куда мы?

Анжелика смотрит на меня с жалостью. Мол, в былые дни вы, гражданин, все знали и везде успевали первым. Быстро выясняется, что нынче Союз Писателей проводит презентацию своего очередного сборника, в котором есть и Анжеликины стихи.

Из этого следует, что мы с Глебом просто обязаны туда пойти в качестве группы поддержки госпожи Фоменко. В ее карих очах прыгают лукавые бесенята. Так она всегда смотрела на меня, когда хотела добиться своего. Иногда у нее получалось.

... Мы расстались через неделю после того, как я устроился в епархии. Анжелика собрала вещи и без объяснений покинула мой скит убогий, чему я, честно говоря, обрадовался. Представители богемы уживаются нечасто, а со мной тогда порвали многие знакомые. С Анжеликой, впрочем, мы по-прежнему поддерживаем приятельские отношения ...

Волшебное слово "фуршет" одолевает наши сомнения, и Анжелика входит в зал с двумя кавалерами. Картинка из нас та еще: джентльмен в костюме и при галстуке, дева в шелках и газе и эпатажный юноша в футболке, трениках и стоптанных кроссовках. Гости (а их не так уж и мало) разглядывают нас с интересом, и меня, разумеется, узнают. Журналист Каширин оставил о себе, мягко скажем, неоднозначную память. Чего стоят, например, мои критические опусы в адрес графоманских виршей председателя Союза товарища Пархомова! Моя ирония и сарказм не дошли до него, и бедовый старикан все воспринял как хвалебную оду. Разубеждать его никто не рискнул.

Раскланявшись со всеми, я хотел было забиться в уголок, но Анжелика поволокла меня в первый ряд. Глебу повезло больше: он наткнулся на какого-то знакомца и осел на галерке. Анжелика комично на него надулась; я же тем временем рассматривал собравшихся, кивая всем и никому. Н-да, средний возраст писателей — семьдесят, и сейчас какой-нибудь маразматик полезет на трибуну голосить о том, как много дала людям советская власть. Ага. Если она была такая хорошая, то зачем вы ее скинули? Пархомов, кстати, громче всех орал в те дни у "белого дома" — даешь свободу! Даешь демократию! И ему, конечно, дали. Промеж ушей. Чтоб глотку не драл.

Злой я. Злой и нехороший.

Потом...

Ощущение было таким, словно меня ударили по упомянутым выше ушам. На какой-то миг все звуки, запахи и цвета обострились, словно кто-то перевел рычажок контрастности до максимума. В глазах потемнело, и мне показалось, что я вот-вот вытошню свой холостяцкий завтрак прямо на потертый красный ковер, под ноги президиуму. Однако наваждение быстро исчезло, оставив только слабую резь в желудке. Вашу маму... никогда больше не буду посыпать пельмени приправой для лапши. Так и отравиться недолго.

— Что с тобой? — встревожилась Анжелика. Совсем по-семейному, как тогда, когда я пришел домой крепко битый за журналистское расследование и на этот же вопрос ответил: "Фигня, мадам, с асфальтом целовался". Кирилл, ты что?

— Так, мутит что-то, — отмахнулся я. — Вчера не ужинал и завтрак пропустил.

Анжелика посмотрела на меня весьма выразительно (что бы ты без меня делал?) и умчалась к фуршетному столу за бутербродами, кормить меня, непутевого.

— Может, валидол? — предложил кто-то справа.

Я обернулся и увидел...

Ее никогда не учили краситься. В пятнадцать лет такая жирная подводка делает девушку похожей на проститутку. И еще надо додуматься красить рыжие волосы в угольный цвет. А майка? Агенты Малдер и Скалли во всей красе; ничто не выходит из моды быстрее героев вчерашнего дня. На руках бесчисленное количество фенечек, каких-то девчачьих амулетов, и на коротеньких ногтях черный лак.

При этом она была красива. Очень красива.

— Что? — переспросил я. Она улыбнулась и повторила:

— Вам валидол дать? Помогает...

Очень красивая, даже в этом дурацком наряде и дрянном макияже. Вон "великий" поэт Круглов, большой любитель женщин, слюни пускает.

— Спасибо, не стоит, — покачал я головой. — Прихватило вдруг ни с того ни с сего...

— Жара, — кивнула девушка и спросила: — Вы — поэт?

Я усмехнулся.

— Инквизитор.

Девушка нахмурилась.

— Ну, я серьезно..., — протянула она.

— Я тоже.

Она взглянула на меня с недоверчивым интересом.

— А разве они бывают?

Вместо ответа я протягиваю ей документы. Девушка изучила корочку (я предполагал, что она посмотрит на нее, как на дохлого мыша, но ошибся — ничего подобного), вернула и сказала:

— Значит, вы священник...

Я хмыкнул.

— Для работы в епархии не обязательно быть священником.

И тут на меня нахлынуло снова: епархиальные следственные отделы никогда не создавались.

Я помотал головой.

— Привет, Анюта!

Анжелика вручила мне бутерброд с бужениной и стаканчик томатного сока и по-дружески расцеловалась с девушкой. Я откусил от бутерброда и подумал, что стаканчик брошу под стул. Да, вот такая свинья.

— Ты с фотосессии? — спросила Анжелика. — Кирилл, ведь Аня у нас модель, представляешь?

— Да ну? — промычал я. — Как интересно.

Тем временем Пархомов начал доклад о новом сборнике, в котором столько талантливых и молодых (мне понравилось это разделение), который по составу является беспрецеНдентным в области (а еще писатель, работник слова) и тра-та-та, и бла-бла-бла. Я сосредоточенно жевал, думая для разнообразия о том, что Анжелика с ее кошачьей грацией и соблазнительной манерой подачи себя любимой безумно завидует этой Ане, больше похожей на гадкого утенка (для типично красивых подруг и недалеких мужчин), чем на фотомодель. Еще я думал, что, должно быть, наша встреча не случайна.

Дальнейшие события — вирши ни в склад, ни в лад — я благополучно проспал с открытыми глазами: просто отключился по старой привычке. В результате и волки сыты (Анжелика весьма довольна моим умным видом), и овцы целы (я не засорил себе мозги рифмоплетской ерундой). Через два часа наконец-то последовало предложение, от которого невозможно отказаться "Товарищи, фуршет!" и изголодавшиеся слушатели и авторы ломанули в соседний зал. Все верно, соловья баснями не кормят. Каким-то чудом я умудрился не попасться в руки знакомым графоманам (Глебу повезло меньше: его отловил Круглов и стал что-то убедительно втолковывать, не выпуская из рук бутерброд и стопку водки) и выскочил на улицу, в полдневное июльское марево.