Новатерра-2. Часть 3. Пришелец

— А Пал Иваныч, выходит, мало того, что скопидом, так ещё разбойник и ястреб войны, — поморщился гетман.

— Сам же два месяца назад ходатайствовал, чтобы его приняли в общину, — усмехнулась супруга.

— Я ходатайствовал?.. Хм! Да, я ходатайствовал. И это лишний раз подтверждает, что даже великим менеджерам по персоналу свойственно иногда совершать кадровые ляпы. А подсказать, осадить, предостеречь было некому — дедушка, если помнишь, отъезжал на блядки в Нижнереченск... Ну да ничего, пускай наш криминальный ястреб только обучит курсантов лётному делу, а там уж мы ему устроим Нюрнбергский уголовный процесс разом с раскулачиванием. Уж растрясём-то Пашеньке мошну! Мошонку...

— Па! — укоризненно бросила ему Алёнка, явно имея в виду посторонние разговоры на 'лекции'.

— Во, блин! Пофыркай мне ещё, коза мелкая! Как пойдём спать, я тебе устрою удовлетворение потребности к познанию.

Гетман насупился. С памятных июньских дней ему не особенно нравилось отношение — на грани обожания — девушки к старому изуверу. А сейчас его душа полыхнула самой настоящей ревностью. Ну, как же, он, Великий Вождь, Лучший Друг советских девушек-инженю, оттеснён на второй план!

Алёнка же по-прежнему пыталась добиться правды жизни у Доктора Смерть.

— Но ведь человек разумен, дядя Саша, он ведь..!

— Он к тому же хитёр и коварен, деточка. Он всячески стремится обойти и людские законы, и Божий запрет на агрессию. Именем Господа он выдумывает кучу сакральных оправданий войнам: и приобщение язычников к истинной вере, и спасение поруганных святынь, и месть по принципу 'око за око, зуб за зуб', и восстановление исторической, а значит, благословенной Свыше справедливости, и завладение властью, которая якобы дана ему от Бога. Вульгарная же суть любой войны однозначна, как чугунный лом: удовлетворить свои возрастающие потребности за счёт конкурента-противника.

— Есть, Александр Петрович, и другой пример такого, хм, самоудовлетворения, — глухо проговорил гетман. — Саудовская Аравия, оазис Безд-эль-Ник. Лежит араб под пальмой, рот раскрыл, ждёт, пока финик, будто манна, с неба свалится. Подходит к нему еврей. Дурак ты, — говорит, — правоверный! Чем валяться битый час, влез бы на дерево да набрал полную корзину. А зачем? — спрашивает тот. Ну, как же, и наешься, и продашь... А зачем продавать?.. Ну, займёшься торговлей, денег накопишь, заведёшь себе дворец, машину, яхту, слуг... А зачем мне всё это?.. Как зачем?! Будешь целыми днями лежать и бездельничать!.. Хвала Аллаху, — отвечает араб, — я и так целыми днями лежу и бездельничаю!

— Так это Саудовская Аравия, там тепло, — в стиле комедийного Доцента насмешливо высказался Кучинский. — Хотите, к слову, расскажу вам красивую легенду?

— О любви? — заинтересованно спросила Алина, оторвав голову от гетманского плеча.

— До гробовой доски! — заверил рассказчик.

— Да уж кто бы сомневался, что — до гробовой... — чертовски оптимистично резюмировал гетман. — Валяй, Петрович!

К пятидесятивосьмилетнему врачу-убийце он относился сложно и отнюдь не однозначно.

Как гетман — благодарен был за множество заслуг перед общиной. Кучинский часто в пять минут раскручивал сложнейшие дела путём умелого допроса пленных. Разумеется, с пристрастием...

Как солдат — презирал за жесточайшее это 'пристрастие'.

Как человек разумный — уважал за бездонный кладезь знаний и умения.

Как человек влюблённый — ревновал по поводу упоминавшегося выше отношения к нему Алёнки. Читайте: ревновал без повода.

Как человек, порой сверх меры впечатлительный, — на уровне подсознания сторонился добрейшего изувера.

Как простой смертный — в глубине души до ужаса боялся записного палача. Однако никому в этом не признавался. Как человек, не обделённый самолюбием...

Ну-ну, что там насчёт легенды?!

— Рассказал мне эту правдивую историю из нелёгкой арабской жизни один знакомый аксакал... — начал повествование Кучинский.

— Как аксакалы могут рассказывать?! — изумлённо прошептала на ухо гетману Алёнка.

— Если не немые, то — языком, — пожал плечами тот.

— Откуда язык, па?! — девчонка поглядела на него, как на блаженного. — Бабушка когда-то говорила, что у них даже листиков нет, одни колючки.

— У кого, прошу прощения, колючки?!

— Ну, па, у аксакалов! Это же деревца такие, их ещё верблюды кушают.

С правого гетманского бока-фланга захихикала в ладошку Алина. Сам же он, что называется, и бровью не повёл. Природа наделила Алёнку феноменальной памятью и острейшим умом, однако информация, накопившаяся в её златокудрой голове за годы дикарского жития-бытия в северном стойбище, была, как минимум, отрывочна, а зачастую — попросту нелепа. Девушка ни в малейшей степени не служила зримым подтверждением гипотезы о том, что среднестатистическая блондинка — набитая дура. Гетман скорее уж отнёс бы любимую к детям индиго — людям новой формации, с потрясающим воображение интеллектом и аурой тёмно-синего цвета, в отличие от золотистой у прежних Homo Sapiens.

— Деревца, малыш, — пояснил он без тени иронии, — называются саксаулами. Их действительно кушают верблюды, хотя я бы на их месте лучше помер с голоду... Аксакал же по-тюркски означает 'белая борода'. Так в Средней Азии почтительно звали мудрых пожилых людей.

— А меня бы там звали просто дурочкой... — всхлипнула Алёнка.

Мнение о собственной ущербности вот уже два месяца не покидало девушку ни на миг.

— Моя маленькая умница! — гетман крепко прижал её к левому, у сердца, боку-флангу. — Ты ничуть не ошиблась. И саксаул, и аксакал — старое бревно, высушенное жарким азиатским солнцем. Слушай сказку!

— Дядя Саша сказал, это правдивая история из нелёгкой арабской жизни, — поправила его Алёнка.

— В арабской жизни, девочка, со времён 'Тысячи и одной ночи' всегда есть место сказке. Я бы даже сказал, брехне.

Между тем Кучинский скрестил ноги на манер 'белой бороды' и неторопливо повёл сказ:

— Ох, как же давно это было! Ещё до Великой Октябрьской социалистической революции. Даже задолго до оной. Во времена оные. То бишь сильно давно. Очень конкретно давно!..

И очень скоро увлёкся. И прикрыл глаза. И потому не заметил походной рюмки — стального колпачка от артиллерийского выстрела, — услужливо поднесённой Карапетом Даниляном. Благо, рядом оказалась Нина Юрьевна. И не позволила княжьему самогону прокиснуть!

— ...Мира тогда в Мире не было, и, бесстыдно пользуясь этим постыдным фактом, буйно расцветали в общемировом масштабе такие позорные социальные явления, как прогулы, прогоны, пробеги, пролёты, проколы, прошлёпы, профукивания, проё... — нет, этого не нужно! — прострелы, промахи, промашки, промокашки, проституция, прострация, просмотры продукции противных продюсеров и прочая, прочая, прочая. Повсеместно нарушался закон единства и борьбы противоположностей, а переход количественных изменений в качественные вообще достиг критической отметки отрицания всякого мыслимого отрицания.

Только не надо голословно утверждать, что, дескать, раньше зато было всё! Всё это враки, господа-товарищи! Да, согласен, наши прежние слоны, драматические театры, злокачественные опухоли, несчастья и микрокалькуляторы заслуженно считались самыми большими в мире, но не будем забывать и о проблемах! Считайте сами: ни вам видео, ни джинсов, ни Булгакова, ни сервелата, ни приличного футбола, ни высокооктанового, экологически чистого при сгорании бензина. Ни даже грязного, вонючего 'семьдесят шестого', разбодяженного ослиной мочой. Вообще никакого! И отнюдь не потому, что кто-то честно воровал, а кто-то в это время исподтишка строил коммунизм. Коммунизм к тому времени был давно построен (по Энгельсу и Моргану — в стадах первобытных общинников), а время бензина ещё не пришло. Ибо не добывалась нефть. Даже в Саудовской Аравии. Равно как и во всех подобных ей Аравиях. Нигде, и всё, пиз... ну, в смысле, нет, и баста!..

На дедушку порой накатывала устно-сочинительская блажь, и слушали его юмористические опусы, хотя и сдобренные тем, что ниже пояса, обычно с удовольствием. Одно смущало чуть расслабившегося гетмана: притчи Доктора Смерть заканчивались, как правило, такими хэппи-эндами, что подробности кровавых похождений Чикатило казались невинной игрой в жмурки. Уж столько там оказывалось 'жмуриков' — центральному моргу столицы не снилось! Трупы, трупы, трупы... Да что за дьявольщина?! С самого утра преследуют! Как будто наползает Нечто — чужое, нелепое, жуткое, мёртвое...

— Мать, — шепнул гетман супруге, — налей мне, будь ласка, граммов сорок-пятьдесят огненной воды, а то, блин, на душе — хуже, чем в Саудовской Аравии... Хотя нет, лучше кофе завари покрепче, — уточнил он, справедливо порешив остаться абсолютно трезвым перед лицом неведомой угрозы.

— Как скажешь... Может, коньячку туда плеснуть?

— Буквально каплю. Только чтоб никто не видел.

— Ну, разумеется. Если 'попалят', скажу — приворотное зелье.

— Уж лучше отворотное! — буркнул гетман.

— Ах, вот ты как заговорил! Что ж, давай, отворачивайся, а я уж как-нибудь не пропа...

— Ой, мать, оставь! Я совсем не то имел в виду. Чувствую, надвигается Что-то, грядёт, наваливается, душит. Отвадить бы его на хрен, отворотить подальше! Нет у тебя такого зелья?

— Увы, нет, — вздохнула Алина. — А вот предощущение проблем имеется и у меня. Жутковато, аж знобит!

Её услышала Алёнка.

— Меня — тоже, ма, — прошептала она, стуча зубами. — Чувствую, что-то приближается. Что-то старое, страшное, злобное... — однако, непонимающе хлопнув ресницами, уточнила, — ...но какое-то оно совсем не страшное, наоборот, доброе, несчастное... Не пойму!

— Не поймёшь, — пробормотал гетман, припомнив Старца с его откровением. — И мы не поймём. Никто из нас не поймёт! Для этого нужен нечеловеческий Разум, а мы, бестолковые люди, способны только чувствовать. Гранату в одном заднем месте... Такова, девочка моя, суровая правда нелёгкой арабской жизни!

А Кучинский окончательно вошёл во вкус 'правдивого' рассказа.

— ...Аравийские нефтяные шейхи того времени были просто — я бы даже сказал, тупо — аравийскими шейхами. Черное золото, нахально улыбаясь им в тридцать два золотых зуба, утекало сквозь песок, и они, босые, обтерханные, нищие, как российские учителя, изголодавшиеся, тощие — на финиках да верблюжатине особенно не разжиреешь! — если с чего тогда и получали прибыль, так это с женщин из своих гаремов. Да и то большей частью не звонкой монетой, а триппером. Разве это жизнь?!

Ничуть не бодрее, чем множество шейхов-сородичей, тянул лямку непрезентабельной арабской жизни пустославный старец Дункель-бек. Всего имущества: песок обрыдлый, финики, верблюды вредные, колючка ихняя, гарем — в котором уж чего-чего, а триппера хватало! — да ещё колодец с пересохшим журавлём. И всё! А вы мне говорите: 'Было всё!'..

Ну, да ладно, араб ведь, как ни крути, тоже человек, а человек — до того скотина! В смысле, до того неприхотливая скотина, что привыкает ко всему, чем ни корми... Вот так и Дункель-бек — на финиках, на верблюжатинке, на триппере, на солнышке да на песке, пропахшем бесполезной нефтью, — дотянул лямку свою до семидесяти и надумал помирать. Никто его особенно не торопил, но раз надумал, что же — Бог на помощь!.. И было ему перед смертью странное видение: будто бы на детях его закончится династия нищих '...беков', и станут потомки '...бергами' — могущественными олигархами, только надо, дескать, помудрить над черной грязью, улыбающейся в тридцать два золотых зуба... Бред, конечно же!

Именно так — мол, бред сумасшедшего шейха — подумал старший сын его, не блиставший умом лежебока Обер-бек. Но ведь, как ни крути, сидеть на шее у гарема — это не по-мужски, не по-арабски! И стал тогда Обер почитывать 'Работу для Вас'. Только было склонился принять приглашение на склад боеприпасов, где в очередной раз проводился набор полного штата персонала, как вдруг обнаружил ещё более привлекательное объявление: 'Срочное требуются шахиды! Регистрация не обязательна. Национальность, пол, возраст, образование и трудовой стаж не имеют значения. Увлекательная работа! Возможность путешествовать по миру за счёт компании! Письменный отчёт о выполнении задания — и миллион у Вас в кармане! Наш девиз: кончил дело — гуляй смело! Специальное условие при приеме на работу: умение носить широкий пояс'. И Обер-бек не мешкая отправился по адресу: Восток, Аль-Каида, стучать три раза, завязать глаза, сказать 'Аллах акбар!', спросить Усаму... А вы бы не отправились? Ох, что-то верится с трудом!.. Он и сейчас, наверное, занят своим увлекательным делом, потому что давно не писал. А может, потому не писал, что не умеет. Да, собственно, к чему уметь писать, когда в широкий пояс шахида замотаны миллионы золотых?!..

Младший же сын шейха, хитрый, мудрый не по годам, образованный и странно крючконосый Унтер-бек, задремал как-то в тени верблюжьей колючки, и было ему, как покойному батюшке-шейху, видение:

 высоченные башни у моря...

 длиннейшие железные корабли...

 трубы на песке родной Аравии...

 трубы на чужом, странном, холодном даже с виду белом-белом песке...

 трубы в воде...

 горы золота...

 толстые пачки зеленых бумажек...

 небритый человек в очках и полосатой рубахе грустно смотрит в небо через железную решетку...

 небритый человек в белой арабской одежде, с зеленой ленточкой на лбу, направляет тонкую железную трубу на небритого человека в черной шляпе, с ниспадающими на плечи пейсами...

 небритый человек в черной шляпе, с ниспадающими на плечи пейсами, направляет тонкую железную трубу на небритого человека в белой арабской одежде, с зеленой ленточкой на лбу...

 небритый человек во чреве железной птицы летит из страны, сплошь занесенной тем самым белым песком, в страну туманную и, широко улыбаясь, смотрит там, как одиннадцать человек, в синих рубахах с надписями Chelsea на груди, пинают ногами кожаный пузырь...

 и повсюду черная-черная грязь, о которой говорил отец, та самая нефть, которую сколько ни оттирай с кожи песком родной Аравии, всё равно остаётся ощущение, будто на тебя плюнул больной триппером верблюд...

И всё-таки какая жизнь! В особенности у того, последнего, небритого... Неужто батя-шейх был прав?!

Долго ли, коротко ли думал Унтер-бек, не суть оно для нас и важно. Важно, что поднялся молодой араб, песком умылся, зубы вычистил, перепоясался широким кушаком, отвесил по поклону мамочке и тёткам-сироткам из батюшкиного гарема, запасливо рассовал по карманам финики и вяленую верблюжатину, перекрестился (ну, или что-то там подобное изобразил, я сам лично не видел, чисто пацаны знакомые рассказывали) и пошёл. Куда? На север! Туда, где попрохладнее, где странный белый песок, где хоть какая-то культура пополам с цивилизацией, где есть работа и где, наконец, перспектива. А в голове всё пузырилась, фыркала и перекатывалась жирными волнами чёрно-золотая грязь...

Долго ли, коротко ли Унтер шёл на север, то лишь бог его арабский весть, нам же по-прежнему не суть оно и важно. Тем паче, что везде одно и то же: коррупция, дурь, 'дурь', таможни, фэйс-контроль, бакшиш-контроль, пустые чаши стадионов, демократия и хамство на заправках, дескать, бензина нет вообще, вали отсюда, чернож... жуть, короче говоря! Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается при полном отсутствии предложения по горюче-смазочным материалам. Вон, уже и солнце задолбалось каждый божий день без видимых на то причин нырять за окоём. Потопы, войны и землетрясения прошли без видимого издали ущерба для народного хозяйства. Взорвался шаттл 'Дискавери' без видимых последствий для озонового слоя матушки Земли — пусть даже динозавры в результате вымерли, Унтера это, по большому счёту, не тревожило. Унтер всё шёл и шёл. И даже пару раз без видимого повода напился жгучей, прямо-таки огненной воды — под местным названием 'водка' — с людьми неведомой национальности. Насколько утром помнил, они называли себя миротворцами и часто повторяли одно слово — то ли 'жуй', то ли 'дуй', то ли 'куй', — и каждый раз при этом в голове араба начинал порхать холодный белый песок... Ах, да, вспомнил: 'Давай, нерусский, пей, на куй!' Вот странно, что бы это значило?..