Герои и Злодеи

Собирательница душ взмахнула рукой и сжала ладонь в кулак, превратившись в дряхлую старуху с косой в руке. Лицо музыканта перекосило гримасой боли, он сжался, словно засохший лист, и упал на колени.

— Ты! — Ее голос прогремел раскатами грома. — Жалкий червь! Все вы, людишки, мните себя богами, но стоит вам оказаться на краю своей никчемной жизни, тут же превращаетесь в жалких слизняков и начинаете молить о пощаде. Хватит притворяться живым, ты уже давно мертв! Мои чертоги открыты для тебя.

Пьер посмотрел наверх. Тьма разверзлась, и над ним заклубилась огненная буря.

— Я... Я не хочу туда, — прошептал скрипач, и по его щеке пробежала слеза. Он горько усмехнулся и добавил. — Ты получишь меня только в том случае, если сама заберешь душу, но я тебе не предоставлю такого шанса.

Пьер распахнул полу фрака, выхватил спрятанный во внутреннем кармане нож, и вонзил лезвие себе в грудь. Через мгновение сердце гения остановилось, а его безжизненное тело повалилось на сцену.

Костлявая старуха вновь превратилась в обворожительную красотку.

— Глупец, ты еще сотню раз пожалеешь о содеянном и будешь умолять меня забрать твою душу, — Она щелкнула пальцами и...

Зрители ахнули, глядя, как маэстро падает замертво.

Глава одиннадцатая.

Призрак тяжело вздохнул. Скорее по привычке, нежели по необходимости. Ведь мертвым не нужен воздух. Им вообще ничего не нужно, кроме душевного покоя, а как раз этого у мятежного духа Пьера и не было. Сколько он его не пытался обрести. Амелинда, сидящая рядом с ним на валуне, молчала и слушала, как в предрассветной тишине квакают лягушки. Девушка смотрела перед собой, но ничего не видела. В ее глазах стояли слезы.

— Мне очень жаль, — промолвила она, и по ее щеке потекла-таки слезинка.

Призрак покачнулся под порывом ветра и с сожалением посмотрел на собеседницу.

— Я не достоин сочувствия. Все, что со мной произошло, более чем заслуженно. Чтобы потешить свое тщеславие, я опустился до самого страшного, что только есть. До убийства. Я отнимал жизни с такой легкостью, с какой отбирают у ребенка леденец. Такому хладнокровию, какое обрел я, мог бы позавидовать любой палач или мясник. Я резал людей, как скот. И, что самое страшное, мне начало это нравиться. Сначала я убивал только тех, кто плохо отзывался обо мне или моей музыке. Всегда есть завистники, но потом их не осталось, и я стал убивать без разбора. Одно движение — и Смерть получала то торговца, то заезжего путешественника, то портовую шлюху. Острый нож всегда находился в кармане, возле сердца, и стоило мне ощутить слабость, как он тут же пополнял мой запас жизненных сил. За десять лет, что отмерила мне Она, я отправил в ее чертоги сто двадцать душ. Если не считать души девиц, коим я разбил сердце, и которые наложили на себя руки от несбывшейся любви.

Сожалел ли я? Поначалу да, но потом я внушил себе, что если не стану отправлять души в чертоги Смерти, то костлявая, как и обещала, придет за мной. А я хотел славы, и это желание росло с каждым днем. Я не мог прожить без оваций и мгновения. Иногда, лежа вусмерть пьяным в объятиях очередной девы, а то и двух, я помышлял о том, чтобы умереть, но эти мысли быстро улетучивались, не успев накрепко засесть в моей дурной голове. Пьер О. Каас стал жаден до славы. Мне хотелось мирового признания, хотелось, чтобы мне поклонялись, как богу. Первые несколько лет я буквально с ума сходил. Но постепенно жажда сотворить что-то на самом деле стоящее взяла верх над похотью и желанием возвыситься надо всеми. Та соната, что была придумана мною в тот день, когда я заключил этот ужасный договор, уже не казалась мне такой идеальной. Чего-то в ней не хватало, и я стал одержим идеей завершить ее чем-то особенным. Мне уже не хватало тех слез, что лились на моих выступлениях, мне захотелось завершить сонату так, чтобы зритель оказался при смерти, услышав коду. Когда произошел очередной приступ, и я почувствовал дыхание Смерти на своих устах, в моей голове родилась та самая мелодия, которую мне, увы, не суждено было исполнить. Хозяйка мрачных чертогов пришла за мной в самый неподходящий момент, как это всегда и случается. Я не мог представить, что однажды умру. Вот я есть, а вот меня нет. Все потеряло смысл в один момент. И, когда открылись дверь в чертоги Смерти, я проявил слабость. Каждый думает, что на пороге своей жизни он шагнет в загробный мир, гордо подняв подбородок, улыбаясь и с гордостью вспоминая прошлое. Ничего подобного! Я струсил и не пожелал пойти со Жрицей, несмотря на Договор, что мы заключили.

Амелинда заправила за ухо прядь волос, и посмотрела на начинающее светлеть небо. Луна стала таять вместе со звездами, а это означало, что скоро утро.

— Именно поэтому мне и жаль вас. Если бы не смерть, то сейчас бы вы покачивались на каком-нибудь облаке и взирали с небес на эту грешную землю, оставаясь юным и веселым.

— Возможно, — выдохнул призрак. — Но вышло, как вышло: рано поседел, лицо покрылось морщинами, и некогда красивый юноша стал похож на старика. Вот такую цену я заплатил за Время и желание продлить себе жизнь. Но, в конце концов, я все равно умер.

Где-то с ветки сорвалась птица и, громко хлопая крыльями, унеслась прочь. Девушка соскользнула с камня, подошла к краю пруда и тронула ногой темную воду, по которой пошли круги.

— И коду в исполнении великого маэстро никто не услышал...

Пьер посмотрел на угасающие звезды.

— Не совсем так, — и Амелинда от удивления открыла рот.

— Но... Как?! — призрак многозначительно развел руками. — Я требую, чтобы вы мне рассказали!

Сеньор Каас закрыл глаза и вновь погрузился в воспоминания.

— Едва мое тело коснулось пола, зрители ахнули и вскочили со своих мест. Конферансье выбежал на сцену и замахал руками, призывая собравшихся успокоиться. За лекарем никто послать не догадался, да и какой смысл? Я был уже мертв. Джакомо, что все выступление стоял за кулисами, подбежал ко мне и понял, что случилось непоправимое. Но зрители-то об этом не знали. Юноша подозвал хозяина театра, и они вдвоем отнесли меня в гримерку. А уже через некоторое время Пьер О. Каас вновь появился на сцене и впервые заговорил.

"Соната, которая исполнялась, называлась "Смерть", и я долго не знал, как должна выглядеть концовка. Я хотел сделать все по-театральному, и, судя по вашей реакции, мне это удалось".

Он приложил руку к груди и поклонился. Зрители стали перешептываться, а после зал взорвался аплодисментами. Зазвучали крики "Браво!", заставившие маэстро поклониться еще раз.

"Спасибо вам! — Он поднял руки, призвав публику к тишине. — Будьте добры, займите свои места. Вчера вечером в моей голове родился недостающий кусок сонаты, который я назвал "Воскрешение". Сейчас вы услышите эту коду".

Музыкант присел, поднял с пола скрипку и смычок, дождался, пока театр накроет тишина, а пианист займет свое место за инструментом, и тронул струны.

Скрипка не пела, а плакала. Плакала вместе с женщинами, с мужчинами, что не смогли сдержать слез и зарыдали. Искушенные слушатели, утираясь платками, подметили про себя, что маэстро превзошел сам себя. И играл много лучше, хотя, казалось, что это просто невозможно, но... Это факт. Когда Пьер О. Каас опустил руки, еще долгое время в зале царила тишина, казалось, зритель умер от восторга. И все боялись разрушить эту тишину, чтобы, не дай бог, не спугнуть музу, которая подарила миру этот шедевр, эту коду под названием "Воскрешение".

Маэстро поклонился и скрылся за кулисами, и в этот момент зал взорвался. Вот так.

— Подождите, — вконец запуталась Амелинда. — Я ничего не понимаю. Вы же сказали, что умерли. Тогда как вам удалось сыграть коду, да так, что она получилась лучше, чем сама соната?

Призрак соскользнул с камня и подлетел к девушке.

— Джакомо. Неужели вы не догадались? Как только мое тело перенесли со сцены в мою комнату, он выгнал хозяина театра, сказав тому, что кое-что смыслит в медицине, и запер дверь. Не теряя времени, юноша наложил на лицо точно такой грим, как и у меня, благо, ничего сложного в нем не было, надел парик и занял мое место. Если вы внимательно слушали мой рассказ, то помните, что Джакомо сам увлекался игрой на скрипке. Я выполнил свое обещание и послушал его. У парня имелся талант. Талант исполнителя, но не сочинителя. Думаю, как автор он ничего не достиг бы. Юноше хватило просто посмотреть на мою партитуру, чтобы она мгновенно осталась у него в голове. Никто не заметил подмены.

Амелинда села на траву и опустила ноги в воду. Гладь пруда разошлась кругами, спугнув спящих водомерок.

— А что было дальше?

— Дальше? — прозвучал вопрос из-за спины девушки. — А дальше начался кошмар. Последнее, что я запомнил, это разочарование на лице Смерти, а затем меня поглотила кромешная тьма. Где металась моя душа, не знаю, но белый свет я увидел уже после того, как мое тело было предано земле. Спасибо все тому же Джакомо. Он похоронил меня под своим именем, а себе взял мое. Не знаю, жив ли он теперь... Так вот. Я очнулся, если можно так сказать, и не смог понять, что происходит. Все та же темень непроглядная и абсолютно пустая, сколько ни шарил руками вокруг себя. Внезапно я почувствовал, что меня куда-то потащило, и в следующий миг я оказался в центре этого самого кладбища, — призрак неопределенно махнул рукой. Амелинда продолжала бултыхать ногами в воде, слушая его рассказ. — Вполне логично, что в моей голове родился вопрос: какого демона я здесь делаю, да еще вечером?! Выбравшись на тракт, поспешил в город. Осознавать, что что-то не так, я начал сразу, едва попал на улицы Мергона: меня игнорировали все прохожие, у кого я пытался узнать, какой сегодня день, которых, к слову сказать, было не так уж и много, но когда сквозь меня промчалась повозка, запряженная лошадьми, я окончательно уверился, что дело не чисто. Вот вам смешно, милейшая особа, а мне в тот момент было не до шуток. Я рванул в театр. Надо ли говорить, что никакого внимания на то, что закрытая дверь не стала мне преградой, я не обратил? Думаю, нет. Пройдя сквозь нее внутрь и найдя комнатушку, что служила мне и спальней и гримеркой одновременно, я увидел, что мой гример сидит в моем кресле и накладывает на свое лицо грим. И какой?! Мой, тот самый, что я придумал для своего сценического образа! Более того, этот негодяй надел парик, точно такой же фрак, в который был одет я, и стал точной моей копией.

"Ну, что, мистер Каас, — сказал он, глядя в зеркало, — вы готовы окунуться в море всеобщего восторга и слез?".

Какого лешего происходит, подумал я и возмущенно спросил об этом Джакомо, но тот словно не слышал меня. Он взял мою скрипку. Мою! И собрался уходить.

"Что ты себе позволяешь?!" — закричал я и бросился на него с кулаками.

Мои руки погружались в его плоть, но не причинили никакого вреда, даже царапины не осталось. Джакомо, переодетый в меня, покинул гримерку и направился, как вы думаете куда? Совершенно верно, прямиком на сцену!

Конферансье объявил мой выход, занавес разъехался в стороны, и я увидел полный зал восторженных зрителей, которые пришли на мое выступление. В их глазах читалась тяга к прекрасному, к созданному мной. Это меня тронуло до глубины души. Правда, тогда я еще не осознал, что я и есть душа. Ну, вы понимаете... И сыграл Джакомо великолепно, а когда он добрался до коды, мое сердце сжалось от тоски и горя. Я смотрел на зрителей и видел в их глазах те же чувства, что сейчас овладевали мной. И тут в моем сознании родилась простая истина: не важно, кто играет первую скрипку, важно, чтобы музыка просто жила! Искусство должно жить! Ему негоже быть погребенным вместе с автором. Я тут же простил Джакомо и поблагодарил за то, что он сделал. Если бы не этот находчивый юноша, мою коду никто никогда не услышал бы. Все бы вскоре забыли и про сонату, и про Пьера Огюстена Кааса, как такового. Я благодарен ему за это.

После выступления я стоял возле двери комнатушки, которая теперь стала местом обитания моего помощника, и смотрел, как он смывает грим со своего лица.

"Извините меня, маэстро, — произнес Джакомо, глядя в зеркало и стягивая парик. — Надеюсь, вы смотрите на меня с небес и гордитесь мной. Хотел бы я, чтобы после моей смерти кто-нибудь поступил так же, как и ваш покорный слуга".

И я все понял. Мое сознание противилось принять страшную действительность и прятало ее от меня, но теперь она вырвалась на свободу. Я тут же вспомнил последнюю свою встречу со Смертью и чем она закончилась. Вспомнил и то, как Джакомо закончил мое последнее выступление, о котором я рассказывал ранее. Не знаю, хорошо это или нет. Иногда неведение блаженно. Да и как принять тот факт, что ты мертв?! Возможно, вы мне не поверите, но я смирился мгновенно. А ведь однажды подобное придется пережить и вам.

— Пережить — не совсем удачное слово, если учитывать ситуацию, — сказала Амелинда, водя прутиком по воде. Она подняла взгляд на небо: звезды почти исчезли, небо посветлело и приготовилось встретить новое светило. — Скоро солнце взойдет...

— У нас еще есть время, — сказал призрак. — Целая вечность. Солнце вредит только вампирам. Хотя я уверен, что все это сказки. Ничего им не будет. Шучу, я не верю в вампиров, — усмехнулся призрак и, проплыв мимо девушки, завис над прудом, покачиваясь на ветру.

— А что было дальше? — спросила Амелинда.

Пьер вздохнул и продолжил рассказ под шелест камышей и кваканье проснувшихся лягушек.

— Я понял, что больше не принадлежу к миру живых. Побродив по городу, заглянул в несколько домов, где, стыдно признаться, подсмотрел за любовными утехами одной молодой парочки. В общем, мне ничего не оставалось, как вернуться... на кладбище. А куда еще? Меня никто не видел, никто не слышал. Не жизнь, а... Не жизнь. Пришел сюда, сел на этот самый камень, и до утра смотрел на луну. Такой судьбы я себе не мог представить. Много дней я бродил по погосту, словно тень, и искал таких, как я, но все безуспешно. Я застрял в этом мире благодаря собственной глупости. Ни на Небеса не попал, ни в царство Аида, — призрак вздохнул. — А потом, чтобы хоть как-то убить время, я стал читать надписи на надгробных камнях. Тут погребено много интересных людей. И однажды дошла очередь и до моей могилы. Я замер и молча взирал, не веря своим глазам: Джакомо, этот плут, наверное, отвалил мастеру немало денег, чтобы тот сработал такую плиту. Помимо его имени, что теперь принадлежало мне, там красовалось знаете что? Попробуйте угадать.

Амелинда повернула голову, улыбаясь уголком губ.

— У меня нет никаких предположений.

— Кода! — воскликнул Пьер. — Та самая, что мне так и не удалось исполнить. Представляете? Если бы я мог, то заплакал бы, но увы. Нам, призракам, этого не дано. И так мне захотелось сыграть ее, что аж тошно стало. Ведь я ее ни разу... Только написать и успел. Не знаю как, но в моих руках оказалась скрипка и смычок. С тех самых пор, по ночам, я стою напротив своей надгробной плиты, смотрю на высеченную на ней партитуру и играю. Именно кода и привлекла ваше внимание и свела нас вместе. Но что это я все о себе да о себе... Могу я услышать вашу историю?