Бобков подвел Матвея к одной из дверей и приоткрыв 'форточку', жестом фокусника, предложил: 'Глянь!'. Матвей с любопытством наклонился. На топчане, уставившись темными глазами в стену напротив, сидел мужчина в новенькой крымской форме без знаков различия. Смуглый лоб украшали несколько царапин. На лице — крайняя степень апатии.

Матвей, отстранившись, испортил ожидаемое впечатление.

— Проворовавшийся интендант?

— Не узнаешь?

Матвей еще раз взглянул в окошко. Мужчина был ему незнаком.

Семен саркастически хмыкнул.

— Вообще-то, это Дернек.

— Тень какая-то. Его что, кошки драли?

— Ага, в заливе.

Матвей не стал переспрашивать, в каком именно. Этой ночью залив мог быть только один. Тот самый. Удрал паршивец. Точнее пытался.

— Это еще не все. Пошли. — Подведя профессора к следующей двери, Бобков распахнул еще одну 'форточку'. Шрам Матвей узнал сразу. Отшатнувшись от окошка, он взглянул на Семена. Эту рожу с фотографий он помнил хорошо. Запало. Колоритная личность.

— Хан?

— Он самый. Корвет привез. Успел уйти на пять миль дальше. Всей кодлой на прорыв шли.

Второй не выглядел потерянным. Даже сидя на армейской шконке, 'турецкий товарищ' производил очень внушительное впечатление. Знатный волчара.

— Мысли есть?

— А то. Привезти в Севастополь и посадить обоих на кол. Прямо на набережной.

Матвей даже не улыбнулся.

— Еще кто есть?

— Мелочевки, человек двадцать привезли. Но сюда, только этих доставили.

Матвей прошелся по коридору взад-вперед.

— Знатная добыча. Пообщаемся?

— Прошу!

Наклонившись к открытому окошку камеры, Матвей произнес.

— По-русски понимаешь?

— Да. — Гортанный голос турка был отрывист и свиреп. В глотке, будто что-то клокотало. 'Орел, мать его...'

— Не пришибет?

Бобков усмехнулся и поманил к себе прапора.

— Открой.

Зазвенели ключи и тяжелая дверь бесшумно отворилась. Оба шагнули в камеру. Навстречу им легко поднялась мощная фигура Аги-хана. Бобков сделал шаг вперед, молча разглядывая 'гостя'. Тот кинул ответный взгляд и молча, не говоря ни слова, отступил вглубь камеры.

'Звериное чутье у 'товарища' — Мелькнуло в голове Матвея.

— Садись.

Ага опять уселся на топчан, скрестив ноги.

— Вот и ладненько. — Пробурчал Семен.

Матвей вышел вперед. Турок с интересом взглянул на него, узнавая.

— Какие люди... — Протянул он.

— Рассказывай. Чего из норы своей полез.

Турок поглядел на них исподлобья.

— А чего ждать? Пули? Дернек примчался из Стамбула. Рассказал, как 'завалили' эфенди. Про военных. Про деньги хозяина. И мы пошли в другие края.

Ага помолчал и закончил. — А потом мы встретили вас.

Взгляд его, выражал вежливое издевательское недоумение. Сам он, не стал бы становиться на пути загнанной в угол крысы. Отойти, и пришибить аккуратным пинком. Чего проще? Национальные игры славян в 'Москва за нами!' были ему непонятны.

Правда, объяснять ему про хохлов никто не собирался.

— Куда вы шли?

— Не знаю. — Пожал плечами турок. — Времени думать не было. Были бы деньги — место нашлось. Но Дернек умер, денег — нет. Мир опять стал маленьким и злым. — И Ага-хан обвел руками небольшую камеру.

Оба русских поглядели на мрачно улыбающегося турка.

— Да вы фаталист, батенька. — Пробормотал профессор.

— Все в руках Аллаха. — Философски отозвался Ага. — Сегодня я, богат и силен. Завтра — ты.

— Прощай, философ.

— До свидания, эфенди. — Наклонил голову сидящий.

Оба вышли. Лязгнула закрывающаяся дверь.

— К Дернеку пойдешь?

Матвей отрицательно качнул головой и задумался. У него имелось два недостающих звена — человек и деньги. Рискнуть и воткнуть в схему? Или устроить 'праздник' в Севастополе?

— Кто о них знает?

— Экипажи и охрана.

— Россиянам сообщали?

— Нет. Ты что задумал, голубь? — Бобков слишком хорошо знал Матвея. А увидев заблестевшие глаза, забеспокоился.

— У нас с Южными проблем много? — Вопросом на вопрос ответил Федоров

— Пока — не очень. Скоро будет больше.

— Хочешь их уменьшить?

— Каким образом? — Нахмурился Семен.

— Отдай мне эту парочку. — Матвей мотнул головой в сторону камер с турками.

— Зачем?

— Одного отпущу, второй сдохнет.

Матвей не помнил, когда последний раз получал 'в табло'. Теперь память освежилась. Мощный удар в челюсть отбросил к стене. Приземлившись пятой точкой, Федоров потряс головой и поднял 'плывущие' глаза. Медвежья фигура нависла над ним, потряхивая отбитым кулаком.

— Вставай!

Потирая челюсть, профессор поднялся. Ощупывая наливающийся желвак, он на пробу подвигал челюстью и сплюнув на чистый пол, невозмутимо поинтересовался.

— Все?

Бобков отступил, хмуро поглядывая на него.

— Ты что задумал? — Опять повторил он.

— Открывай. — Матвей опять кивнул на дверь камеры Аги.

Бобков наклонил голову и секунду подумав, махнул рукой прапору. Дежурный, невозмутимо обойдя обе фигуры, подошел к двери и опять отпер ее. Эти разборки его не касались. Мало ли, кому решил дать в чавку главком. Бобков большой — ему видней. Сами разберутся.

На это раз, Матвей шагнул в камеру первым. Ее обитатель с любопытством поглядел на припухшую челюсть собеседника, воздержавшись от вопросов.

— Продолжаем. Знаешь такой город — Бенгази?

— Ливия?

-Отлично, знаешь. Хочешь там жить?

— Смотря как...

— Не юли. — Ответил Матвей и произнес банальное. — Жить хочешь?

Наверно, для говорящего, это были просто переговоры. И просто слова. Торг. Для человека напротив — намного большее. Жизнь. Но не слова.

Ага-хан посмотрел в интеллигентные карие глаза. Гражданские всегда страшнее военных. Они не умеют убивать. Но приказывают — они. Людям в форме. Стоявший перед ним, приказал убить Османа. И его убили. Гражданский не знал, как пахнет свежая кровь на палубе. Когда палубу, словно окатывает из шланга. Как пахнет сгоревший тротил. Как нестерпимо воняет развороченный кишечник соседа.

Но он приказывал. И если он скажет, стоящий за его спиной здоровяк вытащит ствол. Гражданский выйдет, а его собственные мозги пуля вынесет на шершавую стену. Через пять секунд...

Ага сдался. Горло свело. — Да. — Прохрипел он.

— В соседней камере сидит живой и здоровый Дернек. Вас обоих вывезут на природу. У тебя будет нож, компьютер и четыре часа времени. 'Под камеру', ножом, вытащишь из Дернека деньги и перекинешь их на свои счета. Когда Дернек сдохнет, тебя отвезут в Ливию, в это долбанное Бенгази. Обосновавшись, позовешь к себе остатки Южных. Мраморных — извини, уже не осталось. — съязвил профессор. — Когда в Ливию начнут свозить эмигрантов из Европы — арабов, азиатов и черных, будешь принимать их там. Если повезет, через год-другой у тебя будет своя страна. Мерзкая, вонючая, но своя. Объявишь независимость и в течение года предоставишь Крыму кусок земли на побережье. Навечно.

Темные глаза испытующе сверлили замолчавшего собеседника. Турок взял себя в руки быстро. Качели опять поперли вверх? Своя страна! Ему?!!

Не торопясь соглашаться, он хмуро поинтересовался.

— А потом?

— Это разовая сделка. Мы не друзья и никогда ими не будем.

Мясистые губы разомкнулись. — Согласен. — И широко улыбнувшись, Ага-хан неторопливо продолжил.

— Я принимаю ваше предложение, уважаемый. У вас будет база. А у меня — вонючая страна.

Дверь хлопнула и оба русских вышли.

Поднимаясь наверх, Бобков посматривал на приятеля. Во взгляде было много неприязни и чуток уважения. Самую малость.

Выйдя во дворик, Матвей повернулся к командующему и поймав взгляд, без труда разложил на составляющие весь спектр выражения лица полковника.

— Растолковать?

Молчание. Пожалуй, даже — враждебное.

— Хорошо. Мы пришли сюда навсегда. Нужна постоянная база. Не эта. — Он махнул рукой в сторону гор за оградой. — Это временно, а там будет — постоянно.

Профессор сделал паузу и продолжил.

— Нужен отводной клапан. Всем — европейцам, туркам, нам. Место для сброса человеческих отходов, ненужных граждан. Свалка. Ее организует этот ублюдок. Новое государство отщепенцев. И оно даст нам базу. Понял?

— Понял. — Бобков остывал медленно. Ему не нравилась эта идея. Он с удовольствием бы, собственными руками, свернул шею будущему президенту, сидевшему в гарнизонном 'зиндане'. Или разрядил в него полный 'рожок', не боясь запачкаться мозгами и кровью. Такие люди не должны жить. Экспрессия вырвалась наружу, коротким. — Вот дерьмо!

Даже обляпавшись чужими мозгами с ног до головы, будешь несравненно чище любого политика. Даже Матвея. Удар в челюсть был вполне заслужен. Об этом знали оба. И потому, Бобков, глядя в глаза друга, помолчав, устало произнес.

— Ладно... Забирай своих людоедов и делай с ними, что хочешь... Задумка нужная, но лучше бы я о ней ничего не знал.

Федоров грустно улыбнулся.

— Может сам возьмешься?

Бобков кивнул и профессор, развернувшись направился к воротам. На ходу, Матвей тихо и задумчиво пробормотал себе под нос. — Жизнь — говно. Твоя правда, военный.

Семен задумчиво поглядел в удалявшуюся спину. Его друг потихоньку становился сукой. Или уже стал?

Обернувшись к адъютанту, командующий помолчал, раздумывая с чего начать. Пребывая в несвойственном ему замешательстве. Задачка, что и говорить — нетиповая. Только этот паршивец — Матвей, мог вот так, между делом предложить приложить руку к созданию 'этого'. То ли страны, то ли вообще — не пойми чего.

Причем, на его памяти это был второй раз. И это — не считая идущей третий день войны, которой, по-идее, тоже кто-то должен заниматься. Интересно, кто? Командующий? Так он занят — ломает голову, как устроить допрос третьей степени одному из старых знакомых. Желательно так, чтобы на зрелище не сбежалось посмотреть пол-острова.

Семен собрался выругаться, но посмотрев на адъютанта, передумал.

— А кто вообще видел пленных? — Вслух проговорил он.

Капитан, уже успевший кое-что разузнать, перечислил.

— Караул с вахты, бойцы с девятнадцатого 'Москита' и дежурная смена 'Аякса'.

— Губу без караула оставлять не будем. — Вслух подумал Боков. — 'Аякс' в море. А где команда с Москита?

— В расположении. — Доложил капитан. — Отдыхают после рейса.

— Погоди. — Командующий задумался. — Девятнадцатый? Тот, из-за которого с греками разбирались?

— Так точно, они. И вчера в заливе — тоже.

Бобков покачал головой.

— Везде успели. Вызывай их сюда. И организуй транспорт.

Плодить посвященных более необходимого — не стоит. Пусть Кривой вытрясает свое бабло под надзором этой команды. Все равно — они частично в курсе.

— Все, иди. — Кивнув офицеру, Бобков пошел в здание.

Когда Форд-Транзит с затемненными стеклами въехал во двор гауптвахты, время подходило к обеду. Сидя в салоне, пятеро недоуменно озирались. На местной губе никому бывать еще не доводилось. Ворота закрылись.

-Нас что закрывать привезли?— Недоуменно поинтересовался крепыш Прозоровский — единственный из оставшихся парней Даниленко.

Ворота закрылись. Лейтенант присвистнул, узнав вышедшего на крыльцо офицера.

— Адъютант командующего. Все заткнулись. Выходим и строимся у машины.

Выбравшись наружу лейтенант оглянулся на куцый строй и подошел к капитану. Офицеры переговорили и замолчав, развернулись в сторону дверей.

Даниленко, стоя рядом с Корабельниковым, покосился на офицеров и тихо прошептал. — Не понял, за что, но мы точняк — 'попали'. По-крупному.

Корабельников едва заметно кивнул. Сорвали с отдыха, губа, адъютант — тут к бабке не ходи... Дальше он не додумал, увидев, как из дверей выходит сам Бобков.

Лейтенант с первого взгляда опознал командующего и подал команду. — Смирно! — И повернулся к подходившему начальству. Полковник кивнул, останавливаясь перед строем. И выслушав доклад принялся неторопливо рассматривать бойцов. Оглядев обоих рядовых, он отметил характерный разрез глаз Рифата.

— Татарин? — Поинтересовался он.

— Так точно. Крымский. Бахчисарай. — Рифат был невозмутим и безмятежен.

— Добро.

Дальше Бобков принялся поедать глазами сержантский состав. Лейтенант представил обоих. — Старший сержант Даниленко, командир группы досмотра. Сержант Корабельников, группа бортового оружия.

— Оба кадровые?

— Никак нет. Только Даниленко. Из рядовых — Прозоровский. Остальные — призывники из второй бригады.

— А, 'нулевой' набор. — Проявил осведомленность командующий. — Как себя показали?

— Подготовлены отлично. Взысканий нет. Недавно премированы отпуском. — Не вдаваясь в подробности, дипломатично ответил лейтенант.

— Где остальные?

— Один убит, трое ранены. Вчера, в проливе. Гражданские — в Кастро.

Командующий промолчал, закончив расспросы. Личное дело лейтенанта и доклад про недолгую, но насыщенную службу 'девятнадцатого' он уже успел проглядеть. Две зачистки на островах, несколько стычек в море, тот самый бой у острова, драка в заливе. И взятый в плен Дернек. Удачливые ребята. Иные бы давно шею свернули, а этим прет. Везунчики. Бобков прошелся перед строем. Команда молча ела глазами начальство.

Полковник начал заход со 'сладкого'. — Благодарю за службу. Завтра подготовят приказ о поощрении и наградах.

Команда дружно рявкнула.

-Служим Республике!

Бобков отметил едва заметную заминку кадровых, привыкших к другому кличу. И усмехнувшись, более неофициальным тоном повторил.

— Спасибо за залив, мужики.... Но пряники — позже. Вызвал вас за другим.

Посерьезнев, полковник продолжил. — Сейчас проедемся на природу. Там и поговорим. Лейтенант, командуйте.

Сашка, поглядывая видя краем глаза поскучневшего лейтенанта и смурного Даниленко быстро соображал. Пленный? Других причин не просматривалось. Утопленник. Точно.

Окончательно убедило зрелище давешнего утопленника выходящего в сопровождении конвоя. Следом вывели еще одного смуглого уроженца малой Азии. Обоих загрузили в микроавтобус. Турки зыркнули друг на друга, усаживаясь в разных концах салона. Следом полез сам командующий, жестом пригласив остальных занимать места. Адъютант уселся за руль. Выехав за ворота, они свернули к аэродрому и обогнув его, покатили в дальнюю сторону острова. Миновав плотину, машина пропетляла по проселкам и свернув с дороги углубилась в распадок меж гор. Едва заметная колея, поросшая жесткой травой и редким кустарником скоро кончилась, выведя на небольшую, голую как коленка, лощинку. Движок стих. Отправив обеих рядовых в дозор на въезде, Бобков, оставив турков и адъютанта в машине, скомандовал старлею и сержантам выходить. Уже на воздухе, сумрачный Бобков, не стесняясь, объяснил им — что, зачем и почему.

— Первый, который ваш — мешок с деньгами. Казначей. Второй — будущий борец за свободу. Сейчас этот долбанный борец вытрясет из мешка деньги на свою борьбу. Как вытрясет — похороните остатки казначея и отвезете борца в Кастро. О секретности предупреждать не буду — не дети. Особо впечатлительные могут отказаться. Дело добровольное — пойму. Об остальном — позже. Вопросы?