"Убить героя!" - 2012 г

Монах удивленно поднял брови, вытаращился на меня. Минуту он буравил меня глазами, потом вдруг облегченно рассмеялся:

— Агр-хм-ха! Вот уж насмешил... — он повернулся к стражникам. — Зрите, дети мои, на коварство зла! Вчера он бился с усердием льва на стороне еретика, а сегодня уже продает его! Ну, каково, а? "Я заблудший язычник, отче"! Ты бы еще попросил благословить!

— Благослови! — в надежде брякнул я, но монах только весело рассмеялся.

Стражники не разделили веселья монаха, их взгляды стали жестче, мне стало не по себе от направленной на меня злобы. Вот уж влип, а говорили, будто все средневековые люди наивные и глупые! Вон как старый хрыч меня раскусил... что ж, какое первое правило угодившего в руки к монахам?.. Хрен его знает, наверное, правило одно и единственное — не попадай!

— Что еще ты можешь сказать, заблудший язычник? — спросил монах насмешливо.

Я решил не отходить от уже сказанного, иначе будут проблемы. Кротко сказал:

— Что говорить, отче? Сами спрашивайте, отвечу как на духу!

— Правильно, — кивнул монах, остро взглянул на меня, сказал: — Что за поручения давал тебе маркиз? Ведь не может такого быть, чтобы такой амбал как ты без работы сидел?

Я поежился под взглядом монаха, будто сотни игл пронзили тело. Неуклюже сказал:

— Твоя правда, отче, было одно поручение... я, на правах гостя, жил три дня в замке маркиза. Но меня хорошо учили предки — не стоит злоупотреблять добром дающих. Вот я и напросился сам к маркизу в помощь... в тот день, будто по благословлению небес, забрели в замок де Варг монахи из славной Инквизиции...

— Инквизиции?! — переспросил монах быстро. Я запнулся, кивнул, а монах взмахнул рукой: — Продолжай, Арнольв, продолжай...

Я понял, что хожу по лезвию бритвы. Знать бы только, чем это вызвано. Я проговорил осторожно:

— Они, монахи, попросили помощи у маркиза. Им нужен был человек, опытный воин, чтобы охранять обоз святых братьев. Маркиз попросил меня стать этим человеком...

Инквизитор слушал жадно. Когда я заговорил о селе Праведном, его глаза вспыхнули недобрым огнем. Ноздри монаха раздуваются, будто у пса, напавшего на след. Писарь торопливо елозит пером по пергаменту, явно не успевает. По его хламиде уже растеклось чернильное пятно, когда тот торопливо окунал перо. Стражники с распахнутыми глазами слушают мой рассказ, в глаза ненависть сменяется яростью и наоборот, пальцы сжимают рукояти мечей так, что костяшки пальцев стали белее мела.

Я рассказал, как мы добрались до села, умолчав, естественно, о дриаде. Рассказал о ведьме Марии и сожжении ее семьи, о том, как инквизиторы изобличали селян в общем грехе. В конце рассказа трогательно сделал акцент на том, что мое сердце умилялось образам в церкви, как я сочувствовал девушке и ребенку в бочке... Впрочем, в последнем я не соврал...

Я замолчал. Горло пересохло, язык царапается о сухую гортань. Я поискал взглядом воду, наткнулся на мутную жидкость в треснувшей миске. Осторожно понюхал, поморщился от сильного запаха болота. Но пить больше нечего, будем надеяться, что дизентерией не захвораю, как и диареей.

— Интересные вещи ты рассказываешь, — проговорил монах медленно. Его глаза задумчиво изучают мое лицо, вскрывают черепную коробку, пытаются отделить правду от пустого трепа. — И еще больше интересные тем, что в той стороне монахов Расследования нет...

Я застыл, в живот будто ухнул поток жидкого азота, заморозил внутренности.

— Как нет?

— Никак нет, — сказал монах задумчиво, осторожно потрогал пальцем бородавку на подбородке. — И уж тем паче не стали бы братья инквизиторы к маркизу обращаться. Его, подлеца, давно костер ожидает... ну, что же, Арнольв, посиди пока. Отлежись, раны поврачуй. А мне нужно время, чтобы с братьями во Христе посовещаться... королевство у нас громадное, что-то могло и ускользнуть от внимания...

"Ага, — подумал я злорадно. — Знаю я ваши "великие" королевства и Империи! От края до столицы — полдня верхом, и столько же до другого конца. У нас микрорайоны в городах больше!"

Монах в задумчивости отвернулся, шагнул в коридор. Стражники все разом зашевелились, камера наполнилась звоном металла. Бросая на меня полные лютой злобы взгляды, сорвали со стены факел, с особым тщанием заперли дверь. По коридору загремели тяжелые шаги, а, спустя пару минут, камера вновь погрузилась в тишину.

Я проснулся от холода. Зуб на зуб не попадает, весь дрожу. В полной темноте, ну что за гады, ни одного окна, попал ногой в миску с водой и перевернул. Сразу, будто назло, захотелось пить. Но сколько я не ползал по камере, кроме новых шишек на голову, ничего не нашел. Камера просторная, настоящий каменный мешок, метров десять на десять. Плиты подогнаны одна к другой настолько плотно, что кажутся единым куском камня. Хотя, может быть, и вправду вырубили в скале комнатушку, хрен его знает, где я нахожусь.

Нигде нет и намека на пребывание какого-нибудь монтекристо, камни не прогрызены, под сеном не спрятан гранатомет. Обломков ложек и вилок тоже нет, все вылизано дочиста. Уже возвращаясь к груде прелого сена, я вдруг наткнулся на ржавые цепи на стене. От них отчетливо пахнет кровью и паленым мясом. В груди похолодело, когда я осознал, что кроме камеры, это еще и пыточный подвал!

После такого открытия все желание спать пропало. Я лежал на сене, шумно сопел, до крови скреб ногтями кожу на груди. Похоже, здесь в дополнение ко всему еще и клопы. Черт, как было хорошо у маркиза!

При воспоминании об Алане де Варге автоматически всплыло в памяти еще одно лицо. Роскошные золотые волосы, глубокие голубые глаза, в обрамлении пушистых ресниц. Нежное, пышущее молодостью и свежестью лицо, красивые губы. Интересно, успел ли тот гад, что дал мне по голове, сэр, чтоб его, Гунтер, принцессу вернуть? И вообще, чем там все закончилось? Что с верным Ульвом, неужели и вправду погиб? Последнее, что я помню, как израненный варвар падает на землю, так и не выпустив оружия.

Я вспомнил о горящем селе, о черных рыцарях. Но мысли снова и снова возвращались к принцессе. Хотелось верить, что Гунтер все-таки догнал черного рыцаря, и принцесса сейчас в безопасности...

В потоке воспоминаний и мыслей сам не заметил, как уснул.

Проснулся посвежевший, хотя присохшая к ране тряпка доставляла страдания. По-хорошему надо бы промыть рану, а то неизвестно что занесу в здешних катакомбах. Неуклюже перекатившись с бока на бок, я угодил ладонью в мокрое.

Я вскочил, с радостью обнаружил большой ковш со свежей водой. Рядом в глиняной миске что-то мерзкое, вроде размоченного в холодной воде хлеба. Но желудок заурчал, злобно напомнил, что последний раз что-то хряцал еще сутки назад. А может быть и больше.

Не найдя ложки, я принялся черпать похлебку ладонью, благодаря небо, что в камере темно. На вкус она оказалась не лучше, чем на запах, но я мужественно глотал. Желудок жадно подхватывал мерзкую пищу, ему на вкус плевать, требовал еще. Приходилось зачерпывать новую порцию "еды".

Почти с радостью я обнаружил, что миска опустела. Торопливо отпил воды, чтобы как-то забить вкус. К счастью, хоть вода оказалась чистая. Вот что значит не загаженная экология.

С удовольствием я намочил тряпку на груди, и, стиснув челюсти, стал разматывать. На последнем витке едва не вскрикнул от боли, корочка с хрустом ломалась, обнажая рану. По ребрам потекло что-то теплое.

Я с наслаждением отбросил грязную тряпку, плеснул чистой водой на рану. Потом вошел во вкус, умылся, смыл с плеча остатки кровавых струпьев. Остановился только, когда в ковше осталось воды на донышке. Лучше оставить на потом, неизвестно, когда принесут следующую порцию.

Ложиться чистому на грязное сено не хотелось, и я от нечего делать принялся бродить по камере. Пару раз пробовал заговорить со стражником, если таковой существовал, но ответом была тишина.

— Ну и хрен с вами, — буркнул я зло, и завалился на сено.

— Вставай, Арнольв... просыпайся!

Я недовольно всхрапнул, просыпаясь. Ладонь метнулась к лицу, закрывая глаза от уже непривычно яркого света.

— Ну слава Богу, — усмехнулся знакомый монах. — Горазд же ты спать, язычник. Так и Царствие небесное можно проспать. О, вижу, что рану врачевал? Добро, добро... в здоровом теле — здоровый дух, если вера правильная...

Камеру ярко освещает факел на стене, еще пара у стражников в дверях. Снова обжигают ненавистью взгляды рыцарей и простолюдинов в броне. В грудь направлены обнаженные мечи, пара арбалетов, и даже длинные копья. Наверное, на случай, если захвачу монаха, и буду прикрываться его телом, требуя самолет и миллион долларов наличными. С мечами не слишком разгуляешься в узком коридоре, а копьями даже вооруженного мечника сдержать можно.

В камере, или лучше — темнице, появились новые лица. На меня с интересом поглядывает давешний монах, так и не назвавший своего имени. Рядом с брезгливостью и любопытством, как на мерзкое насекомое под лупой, взирают еще двое монахов. Видимо, в сане повыше. Оба надменные, с повадками людей привыкших повелевать и указывать.

— Почем опиум для народа? — прохрипел я поднимаясь. В суставах хрустело, будто у больного артритом, болезненный озноб пробирал до костей. Если так и дальше пойдет, я тут воспаление легких схвачу.

— Что? Опиум? — захлопал глазами монах.

— Благослови, отче, — я сделал честные глаза, старательно сдерживая дрожь.

— Благословляю, хоть ты и язычник, — кивнул монах, потом обернулся к стражникам: — Вина принесите, подогретого.

В коридоре зашумело, кто-то кого-то распекал, явно перекладывая работу на другого.

Я неуклюже поднялся, все тело будто деревянное, руки-ноги с трудом гнутся. Изо рта воздух вырывается паром. Одно радует, рана на плече взялась крепкой корочкой, нездоровых покраснений нет. Как на собаке заживает, ей богу! Правда, на пузе уже нет единственной жировой складочки, наоборот, ребра торчат. Организм молодой, все запасы, когда новых нет, идут в топку.

— Итак, Арнольв, — заговорил монах, — мы посовещались, но, к сожалению, к единому мнению не пришли. Случай у тебя уж зело необычный, даже трудный. Вроде бы ты и не виновен, как и всякий язычник, во грехе живший. А с другой стороны на твоих руках кровь невинных людей, ты помогал злому делу, служил верному приспешнику Сатаны.

— Святой отец, — с мукой начал я.

— Отец Годой, — подсказал монах.

Я благочестиво перекрестился, и вдохновенно начал:

— Отец Годой, я не по своему желанию оказался во владениях маркиза. Не ради наживы помогал ему, я же говорил, беда меня постигла... а о крови невинных, святой отец... когда опомнился я, когда прозрел, в один миг встал на защиту обиженных. Не сражался я с рыцарями сэра Гунтера, наоборот, помогал им. Спасал деву чистую, принцессой Киатой рекомую! И гоблинов богомерзких призвал на свою сторону...

Я заткнулся. Монах Годой открыто смеялся, он повернулся к двум другим, весело сказал:

— Каков лицедей, а? Я же говорил, — врет, и не краснеет! А слог, а чувства, интонации... ему бы в балаган... — монах замолчал, посерьезнел. Сказал сухо: — Отец Антуан, передаю пленного в ваши руки. Может хоть у вас заговорит.

Тот, что застыл по левую руку от монаха, высокий и тощий, встрепенулся. По мне скользнул прозрачный, полный равнодушия взгляд. Мимолетно заглянул в душу, брезгливо, будто глянул в бак с отходами, отстранился.

— Ты сказал, что богомерзкими тварями командовал? Как? Что для этого делал, кому клялся, обеты давал? Кого ты еще видел в замке Варг? — кисло, будто пережевывая лимон, спросил отец Антуан. — Нас интересуют любые мелочи и подробности: люди, сказочные звери, вампиры и оборотни, сатанинские твари...

"Черт! — промелькнуло в мозгу. — А вот с этим типом я могу влипнуть! Нужно более внимательно подходить к словам... эх, знать бы еще, что им известно. Может быть, Гунтер Медный Лоб им что-то рассказывал..."

К счастью, мне дали время подумать. В камеру проскользнули стражники, принесли монахам стулья, чтобы старческие ножки не утруждать. А, усадив монахов, подошли и ко мне.

— Спасибо! — сказал я искренне, принимая чашу.

Ноздри затрепетали, уловив запах специй и подогретого вина. Я торопливо отхлебнул, обжегся, но тут же хлебнул снова. Глинтвейн оказался чуть кисловатым от яблок, но вполне приличным. Я с удовольствием приник к чаше, почти погрузив лицо в ароматную жидкость. Горячая волна прокатилась по пищеводу, достигла желудка. Уже оттуда тепло быстро рассосалось по телу, сердце застучало чаще, разгоняя застоявшуюся кровь.

— Итак, — нетерпеливо проскрипел отец Антуан. — Кого вы еще видели в замке Варг?

Я шумно выдохнул, с довольной ухмылкой оставил чашу. В желудке быстро растекалась приятное тепло и умиротворение. Может от вина, может от огня факелов и дыхания множества людей, но я согрелся. Мысли стали четче, ярче. План ответов составился сам собой.

— Много я видел, святой отец... или мало.

— Как это? — нахмурился монах.

Я пожал плечами:

— Не видел я, отче, ни драконов огнедышащих, ни ужасных ритуалов. Видел черные стены замка, побродил в нем чуть-чуть. А из слуг маркиза — гоблины... сиречь, создания сатанинские, и люди...

— Людей много? — быстро спросил отец Антуан.

Я ответил без запинки:

— Думал мало, гоблинов поболе, но появились черные рыцари. Их около сотни.

Монахи переглянулись, о чем-то зашушукались. Потом отец Антуан повернулся, с той же презрительной ленцой спросил:

— Еще что-нибудь сказать хочешь? Мы гонцов в село Праведное заслали, так что — не хитри, правду мы все равно узнаем. И, если ты соврал, пеняй на себя...

У меня тело покрылось гусиной кожей, но я сделал глупые глаза, честно-честно сказал:

— Не сумлевайтесь, святые отцы, правду я реку, вот вам крест благословенный... и, просьба у меня есть, греза всей жизни даже — окрестите, отче, дайте заблудшей душе язычника надежду на бессмертие...

В камере повисла тяжелая тишина. Я отчаянно надеялся, что монахи согласятся, ведь это же равно оправдательному приговору!

— А ведь он издевается, гад! В допросную его надо, подлеца, — разлепил губы третий монах. — Вот там и заговорит по-настоящему, запоет даже. С мастером он не пошутит.

"В пыточную?! С мастером заплечных дел?! — в ужасе подумал я. — Не надо!"

Монахи дружно воззрились на меня, в глазах сомнение. Потом отец Годой равнодушно сказал, будто меня и нет:

— А толку? Наговорит он там всякого, оболжет всех. Если понадобиться, так и нас с вами, но толку не будет. Маркиз явно не допускал его к своим тайнам, если уж даже "черные" их не знали...

Возникла пауза, монахи хмуро рассматривали меня. Потом отец Годой уронил:

— Заканчивать нужно, хватит, натешились...

Монахи дружно, будто по команде, поднялись. Не проронив ни звука, выскользнули в коридор.

А я еще долго сидел в одной позе, пытаясь утихомирить разбушевавшуюся фантазию. После слов "заканчивать надо", мне очень явно померещились дыба с виселицей и костром...