— У него был ты.
— Я не оказался той незаменимой частицей, которой оказался мой брат, — улыбнулся я, — Меня можно было заменить. Его нет. После всего этого отец изменился так, что я его не узнавал. Когда-то, еще во время обучения в Академии, я видел, как буксировали в орбитальные доки поврежденный эсминец. Ты, наверно, видел такие... Он поймал где-то беллерианскую торпеду, а то и пару. Корпус оказался достаточно прочным, но от удара сдетонировали его собственные торпеды и в несколько секунд он превратился внутри в ад. Гораздо более страшный, чем тот, на флагмане. Раскаленные газы просто выели его изнутри, подчистую. А снаружи он все еще держался. Я видел, как этот эсминец тянули на
буксировочных лучах. Огромный, оливкового цвета, красивый как и в тот день, когда в первый раз сходил с верфи. Он сохранил почти все — боковые батареи, рубку управления, антенны... Издалека казалось, что он не поврежден. Он подходил к орбите гордо, медленно, грозно. Как великан, вернувшийся с победой в родной дом. И только когда он
подошел я увидел, что его амбразуры обуглены и сквозь них видна чернота. Мертвая чернота, как в обугленных глазах. Только тогда до меня дошло, что этот корабль — мертвый корабль, он не двигается, его тянут, как труп. Там не осталось ни одного живого человека. Отец выглядел также. Внешне — ничуть не изменился, голос, взгляд — все было то же, знакомое. Но стоило поглубже заглянуть ему в глаза, как становилось видно, что все это — просто уцелевший, хоть и прогнувшийся корпус, а внутри все выжжено дотла.
Котенок продолжал чертить свои странные узоры, уставившись потемневшим взглядом в землю. Но я чувствовал, что он не пропустил ни одного слова.
Стало ли мне легче от того, что я сказал ему все это? Нет. Ничуть. Наоборот, обнаженные места души зудели как будто по ним скребли лезвием резака. Но вместе с тем я чувствовал, что уронил какое-то тяжелое семя, которое может дать плоды.
"Скажи что-нибудь, — попросил я тот голос, который иногда слышал, — Съязви. Мне нужен твой яд сейчас."
Но он лишь что-то невразумительно буркнул, бросив меня в одиночестве.
— Ладно, хватит на сегодня, — сказал я чересчур бодро и допил вино, — Давай собираться домой. Скоро стемнеет.
— Хорошо, — послушно сказал Котенок.
Мне почему-то захотелось чтоб он сейчас бросил что-резкое, дерзкое, как обычно. Резанул коготками наотмашь, выгнувшись дугой и глядя пронзительными зелеными глазами. Может, я просто боялся увидеть Котенка — другого Котенка. Кого-то незнакомого, кто все это время прятался внутри, лишь временами высовывая любопытный нос. Боялся? Космос, да. Не хотел я этого — сейчас. Котенок, скажи мне какую-нибудь гадость, пожалуйста! Я не хочу видеть тебя другого. Потому что... потому что тогда все станет непонятно. Сейчас наша с тобой система в равновесии, мы тщательно ее сбалансировали, хоть и делали вид, что это естественный ход событий. Мы научились видеть друг друга такими, как надо, нацепили друг на друга маски. И вот теперь я боюсь, что маски эти могут слететь. Скажи что-нибудь!
Но он не сказал ничего такого. Только пнул пустые банки и вопросительно посмотрел на меня.
— Не в костер, — сказал я, — Тут от них никакого толку. Утопи их у побережья. То-то радости будет крабам.
Он собрал банки, прижал их к животу и пошел к морю. Я проводил его взглядом и стал собирать оставшиеся вещи.
Резак, вторую бутылку вина, бокал, куртку. Костер едва чадил, я тщательно растоптал его и, убедившись, что от него уже ничего не загорится, пошел в сторону катера. "Мурена" как толстая кошка, покачивалась на волнах неподалеку от берега. Но в ней было что-то одинокое, что-то от брошенного навечно корабля-призрака. Она ждала нас.
Я почувствовал что-то за секунду до того, как все случилось. Кольнуло знакомое ощущение, то самое, что никогда не обманывало.
Бутылка с вином упала, но я не видел, разбилась она или нет, потому что бежал к воде.
К тому месту, где только что маячила худенькая фигурка с подвязанной на талии рубахой.
ГЛАВА 11
Он упал без всплеска, точно ушел под лед. Шелест, тонкий вскрик, описывает дугу и падает на песок пустая банка.
Я увидел цепочку следов, обрывавшуюся у самой кромки воды росчерком. Как всегда в такой момент, сознание исчезло, оставив только кристально-чистое восприятие, тело стало продолжением времени и пространства. Я не управлял им, я лишь чувствовал его, ощущал толкающие вперед импульсы.
Шнырек оказался точно там, где я и думал, я сразу увидел его бесформенную кляксу, парящую на мелководье и какая-то часть меня, отстраненно наблюдавшая за происходящим, еще успела удивиться, каким большим он выглядит. С палубы "Мурены" он смотрелся лишь смутным амебообразным комком, теперь же я смотрел на огромный колышущийся шатер, такой черный, что по сравнению с ним ночь показалась бы серой. Эта туша ворочалась из стороны в сторону, окутанная бесчиленным множеством непрозрачных вуалей, похожих на огромные крылья летучей мыши. Она подрагивала и опадала, она вращалась вокруг своей оси, она танцевала какой-то отвратительный и уродливый танец морских чудовищ. В ее движениях не было привычных всему живому черт, это было бессмысленное и хаотичное подергивание. Так может дергаться кулек, застрявший в кустарнике или крутящийся в воздухе мяч.
Вода здесь была практически непрозрачной, шнырек поднял со дна песок и мелкие водоросли, его черные мантии шевелились внутри желтого непроглядного кокона. И мне показалось, что в этом коконе, внутри переплетения уродливых пленок, я разглядел ногу Котенка — ступню с розовой пяткой.
Бесполезно было что-то делать. Я знал, как шнырек, пусть и молодой, перемалывает человека, превращает его за неполных пять секунд в кокон бесформенной плоти, в котором даже распознать толком ничего нельзя. А у меня с собой не было даже ружья. Самым разумным было бы вернуться за спасботом и уплыть на катер. Наибольшее из того, что имело смысл — пройти потом рядом и размазать шнырька по дну взрывчаткой, разорвать это отвратительное медузообразное тело на атомы. Это было бы местью, а месть всегда была в почете на Герхане. Больше я все равно не мог ничего сделать.
Это пришло мне в голову тогда, когда под моими ногами закончился песок и та самая часть меня, которая еще могла думать и видеть, заметила, что я лечу в воду.
А потом я рухнул лицом вниз, выставив перед собой руки и мир исчез, потому что его заменил черный водоворот, в котором уже невозможно было что-то различить.
"Идиот!" — гаркнул кто-то далеко. Но я уже ничего не слышал, только лишь злой рокот воздуха в ушах и стук собственного сердца. Почти сразу что-то теплое и мягкое коснулось моей щеки и исчезло — глаза еще не привыкли, я заметил лишь смазанную черную тень. Но я хорошо знал, что это. Резак оказался в моей руке еще до того, как я нырнул, я наощупь нашел кнопку и включил его. Зубчатое лезвие бесшумно завращалось, вода вокруг него сразу потемнела.
Подо мной парил шнырек. Как огромное подводное растение, он покачивался в волнах, взметая своей черной мантией песок. Ни головы, ни глаз, ни тела — просто множество угольно-черных лоскутов, которые полощутся на ветру. Грозные, завораживающие движения, однако без капли смысла. Я поплыл к нему, делая быстрые взмахи левой рукой, а правой сжимая резак. Бесполезное оружие. Даже покромсай я шнырька на тысячу лохмотьев, у него останется достаточно силы чтобы раздавить меня. Никаких жизненно-важных органов, ударом в которые я смог бы убить или хотя бы замедлить
эту морскую смерть, чудовищная живучесть и проворность. Я хорошо представил, как трутся друг о друга сминаемые чудовищной силой ребра, как крошатся под этим напором кости и лопается кожа, а по воде распространяется багрово— красный плотный туман. Адская боль в голове, мгновенная вспышка перед глазами, холодный ток боли в разорванном теле — и Линус ван-Ворт превращается в труп. Просто и безжалостно, как все в природе.
Утробный рокот воды в ушах, тяжелые ритмичные удары сердца...
Котенок был жив, но без сознания, судя по всему. Он буквально лежал на шнырьке и я видел его безвольно раскинутые в разные стороны руки, запрокинутый бледный подбородок и бугорок кадыка. Он не мог всплыть потому что шнырек, расправляя свои бесконечные вуали, удерживал его, создавая сильное, невидимое с поверхности течение. Котенок словно лежал на огромном черном цветке, который ни секунды не оставался без движения, играя своими отвратительными лепестками. Одна из вуалей на моих глазах зацепила его, но прошла дальше, даже не повредив кожи, лишь заставив задраться рубаху. За ней шла вторая, она мазнула Котенка по лицу, но тот даже не открыл глаз.
Я понял, почему так медленно приближаюсь, несмотря на то, что гребу изо всех сил и в легких быстро тают крупицы драгоценного кислорода. Придерживая свою добычу, шнырек пятился на глубину, одновременно создавая за собой барьер. Это был чертовски большой насос и в какой-то миг я понял, что не успею. Шнырек скользнет вниз с Котенком в своих медузьих объятьях, туда, куда я не смогу опуститься, в стылые глубины. И я не смогу ничего сделать, буду лишь беспомощно наблюдать, как растворяется в мутной воде силуэт его тела. Вероятно, шнырек при всей своей безмозглости был озадачен. Ему еще не приходилось встречаться с человеком и, заполучив неожиданную добычу, решил на всякий случай тут же отступить с ней туда, где будет в безопасности и где сможет, не торопясь, хорошо ее обследовать. После чего съесть.
Изо рта вырвалось несколько пузырей, я зажал зубами рукоять резака и освободив правую руку, рванулся вниз. Плыть было тяжело, я словно пытался пробиться сквозь густой кисель, который все норовил вытолкнуть меня на поверхность. Почувствовал меня шнырек или нет, но он намеренно создавал течение и направлял его в мою сторону. Возможно, естественный защитный механизм, но в ту минуту я об этом не задумывался.
Единственное, что я видел — запрокинутую голову Котенка и развевающиеся волосы. Я сжигал кислород, не думая о том, как буду плыть обратно. Я не экономил силы для обратной дороги. И больше всего боялся, что не успею. Что шнырек доберется до глубины и канет вниз камнем, утаскивая свою беспомощную добычу. И что за секунду до того, как вода попадет в его легкие, Котенок очнется и я успею посмотреть ему в глаза.
Перед глазами замельтешило, противно сжало грудь. Но я приближался и в крови моей была кислота боя, предчувствие того, что у меня будет шанс нанести удар. Хотя бы один. И я знал, что не промахнусь.
Шнырек, пятясь, наткнулся на камень размером больше его самого и поросший кусачками. Он решил не обойти его, а перетечь поверху. Черная туша беспокойно шевелясь стала пробираться сбоку и я почувствовал, как постоянное давление, которое я чувствовал лицом и грудью, ослабевает. Второго шанса у меня не было.
Я рванулся так, что, казалось, заскрипели готовые разорваться сухожилия и застонал позвоночник. Я рвался вперед нерассуждающей торпедой и все что я видел, укладывалось в алые окружья, похожие на те, что я видел в визоре прицела моего штурмовика много лет назад.
Я многое упустил в этой жизни, Котенок, но тебя я не упущу.
Черная вуаль коснулась моего бока, она двигалась очень плавно, но я почувствовал, как она отшвыривает меня в сторону. Я попытался схватиться за нее рукой, пальцы стали скользить по гладкой слизкой коже, под которой что-то ежесекундно набухало и двигалось. Я не мог держаться за нее, пальцы срывались, несмотря на то, что я впился изо всех сил. Тогда я выхватил левой рукой резак и, подобравшись рывком ближе, всадил его куда-то вглубь вороха темных лепестков. Шнырек вздрогнул, вуаль, за которую я пытался удержаться, резко пошла вниз и меня потянуло за ней. Лезвие гудело, я чувствовал его вибрацию. Из огромной щели, которую оно уже успело проделать, не вытекло ни капли крови. Я лишь разглядел в ней какие-то полупрозрачные мешочки, опутанные синеватыми венами и непонятные кольца, состоящие будто из мягкой гибкой пластмассы. Я заглянул в сложный биологический механизм, не имеющий ничего общего с привычным глазу устройством рыбы или человека.
Я загнал резак еще глубже, пытаясь вспороть тугой покров, который расходился под зубцами как волокна плотной резины. Из раны вдруг хлынула жидкость, но не похожая на кровь — что-то густое, отвратительно сероватое, нерастворяющееся в воде.
Шнырек дернулся, как будто его стеганули током. Поврежденная мной вуаль стала собираться в комок и подтягиваться ближе к центру, вместо нее в мою сторону устремились еще две. И судя по тому, как они двигались, на этот раз шнырек решил смять меня.
Отстраниться не было времени — я хладнокровно, как на боевом вылете, оценил их скорость и понял, что не сумею отвернуть в сторону. А если выпущу его, потом уже не нагоню. Дно в этом месте довольно резко уходило вниз. Я вырвал нож из разреза, полоснул по той вуали, которая приближалась слева, пытаясь загнать лезвие по самую рукоять. Удар вышел неудачным, резак лишь скользнул по шкуре шнырька, оставив длинную, сочащуюся серым, царапину. Но вуаль, как человеческий палец, наткнувшийся на что-то раскаленное или острое, вздрогнула и дальше не пошла, оставшись парить на месте. Вторая задела меня самым концом и я почувствовал обжигающую боль в плече. Там не было ни когтей, ни зубов, шнырек просто присосался, намертво, пытаясь высосать меня всего через крохотную дырку в коже. С его силой это не составило бы труда. Я почувствовал сильнейшую пульсацию в плече, которая быстро сменилась еще более сильной болью. Я чувствовал, как собственная кровь приливает к тому месту, где ко мне приклеилась омерзительная черная плоть. Еще несколько секунд — и он опустошит меня, как бурдюк с вином. От меня останется только сморщенная оболочка да крупные обломки костей в ней.
Руку словно наполнили горячим солидолом, пальцы едва слушались. Я перехватил резак другой рукой и всадил его туда, куда дотянулся, до упора. Под жужжащим, выпачканным серой жижей лезвием кожа мгновенно лопнула. На этот раз я потревожил шнырька куда сильнее — он взметнулся вверх, сразу выпустив Котенка и заплясал, яростно топорща свои лоскуты. Как черная баньши в старом складчатом балахоне, он плясал, разворачивая и собирая все свои вуали и забыв про нас. Мою руку он выпустил и я краем глаза успел заметить огромный вздувшийся волдырь на плече. Но я не думал об этом — тогда.
Котенок опускался на камень, вытянувшийся и неподвижный, как тонущая неисправная кукла или тяжелый манекен. Глаза его были закрыты, на щеках лежал зеленоватый болотный отсвет, делавший лицо мертвым. Он был цел, я не заметил ни крови, ни переломов.
В груди разожгли доменную печь, которая посылала в легкие раскаленный едкий дым. Хотелось открыть рот и прокашляться, хватая губами сытный тяжелый воздух. Но я знал, что нельзя так делать. Резак остался в теле шнырька, я сграбастал Котенка обеими руками за шиворот рубашки, дернул, уперевшись ногами в песчаное дно. Он покорно стал всплывать следом за мной, на лице появились золотистые круги, отражение солнца в поверхности воды. Мы успели погрузиться метра на четыре, до поверхности было рукой подать, я видел ее ртутный блеск. Но руки слабели с каждым ударом сердца, в голове звенело как в пошедшем вразнос двигателе, который вот-вот разорвет в куски.
