Часть 2. ЗОНА ДЛЯ НЕПРАВИЛЬНЫХ
Раньше, в книгах, мне часто попадалось выражение: "Он весь побелел от бешенства", но я не представлял себе, что такое может быть на самом деле. Сам я от бешенства краснею (хотя испытываю это чувство крайне редко), а Хиля, например, всегда сохраняет нормальную окраску, лишь темп речи у нее резко замедляется, а глаза становятся узкими и колючими. Хотя, вполне возможно, силы наших чувств просто не хватает, чтобы побелеть.
У Трубина — хватило. Я увидел его лицо и поразился, до чего оно сделалось похоже на лицо белой мраморной статуи, стоявшей, насколько я помню, в вестибюле моей школы.
— Я сказал, что ручаюсь за этих людей!
Гладкий молодой человек терпеливо вздохнул:
— Хорошо, тогда связывайтесь с главным. Если он разрешит — пожалуйста.
— Угм, — согласился Трубин и кивнул мне, — пойдемте, нам нужно позвонить.
Старинное здание, в подъезд которого мы зашли, оказалось внутри невероятно светлым, просто облепленным сияющими электрическими лампами. Наверх вела широкая лестница с красной ковровой дорожкой, у лестницы дежурил рослый парень в рыжей спецовке наподобие полевой формы военных.
Я удивился: при виде Трубина парень вытянулся по стойке "смирно". Неужели мой обворованный знакомый — такой большой начальник?..
— Со мной, — буркнул Иосиф, кивая на меня, и охранник остался позади.
Место, где мы находились, совсем не напоминало лечебное учреждение. Это было учреждение — да, но скорее похожее на Управление Дознания своими длинными коридорами, одинаковыми дверьми, обитыми черным дерматином, плафонами дневного света на равном расстоянии друг от друга, фикусами в кадках и неудобными скамеечками для посетителей.
Одна из дверей вдруг распахнулась, и двое мужчин в белых халатах вывели в коридор женщину средних лет, полную, в очках, по виду — -учительницу младших классов. Она шла, понурившись и обняв свой живот, словно там что-то сильно болело, и я подумал, что женщине, должно быть, и правда больно — судя по гримасе на лице.
Трубин отпер дверь соседнего кабинета, мимолетно оглянулся и сказал с ноткой неприязни:
— Вот кто засоряет детские мозги, Эрик. Не я, а вот такие милые безобидные тетеньки с указками в руках. Входите, сейчас попьем чайку.
— Что она сделала? — я послушно вошел и увидел при свете ярко вспыхнувших ламп небольшой квадратный кабинет с лекционными скамейками в пять рядов, кафедрой и черной классной доской.
— Она-то? Можно только предполагать, я не знаком с ее делом... — Трубин разделся, кивнул мне на металлическую вешалку в углу и тяжело прошагал к висящему на стене телефонному аппарату. — Одну минутку.
Набрав четырехзначный номер, он заговорил вполголоса, поминутно вставляя слово "глаз", а я, повесив пальто, стал прохаживаться по кабинету, искренне удивляясь. Тут было чему удивиться — хотя бы огромному восковому макету человеческого мозга, стоящему на деревянном треножнике в углу или плакатам с изображением того же мозга в разрезе. Пахло в помещении очень приятно: легкой пылью, книгами, старым деревом, медикаментами. На аккуратном письменном столе у окна, завешенного белой складчатой шторой, я заметил стоящий в рамке снимок девушки с каштановыми волосами и лучистым, легким, каким-то поверхностным взглядом больших глаз. Фотография была цветная или просто раскрашенная — я не понял.
Лицо Трубина вдруг просветлело и разгладилось, словно он услышал хорошую новость.
— Отлично! — громко сказал он в трубку. — Огромное спасибо! — трубка с приятным щелчком опустилась на рычаги. — Ну вот, Эрик, я знал, что все разъяснится. Этот Феликс, который требовал обыска — службист до мозга костей. Иногда это полезно, но чаще раздражает... Что вы там смотрите? А-а, это моя дочь, — он подошел ко мне и взял со стола фотографию. — Красивая, правда? Ужасно: потеряла мужа, осталась одна с ребенком... Он умер в прошлом году, от легочного гриппа.
Я вздрогнул.
— Что? — Трубин взглянул на меня. — Тоже этим болели?
— Да — шесть раз.
— Ого! — он покачал головой, ставя снимок на место. — Но вам-то повезло, тьфу-тьфу, а он — сгорел, как спичка, в две недели. Впрочем, ладно, что я вам об этих делах... Вот тут, кстати, мое обиталище. Нет пока отдельного кабинета, здесь и работаю, и преподаю. Я ведь — один из разработчиков "лакмуса", не читали? Нет? — он улыбнулся. — Зря, хотя, конечно, вы человек молодой, у вас другие интересы... Садитесь, вы ведь не хотите спать?
Я прислушался к себе. Нет, спать не хотелось, мешало глухое, волнами наплывающее беспокойство.
Телефон затренькал. Трубин удивленно поднял брови, хотел было махнуть рукой, но подошел и взял трубку:
— Кафедра. Что?.. А, это ты, Феликс... Да, он дал мне добро. Так что помещай девушку в бокс, пусть посмотрит хирург. Молодой человек подойдет попозже, я сам его приведу. Ага... Ага, все.
— Ну, теперь — чай, — он вернулся ко мне, с усмешкой потирая затылок. — Как я устал сегодня, если б вы знали. День какой-то дурацкий, сначала эта кража, потом взрыв... Домой так и не попал. Хотя, — вдруг возразил он сам себе, — а что мне делать дома? С женой мы расстались, у дочки своя квартира... А у вас была семья, Эрик?
Я рассказал ему о Хиле, наблюдая, как он зажигает маленькую спиртовку и ставит на металлический штатив чисто отмытую кофейную турку. Руки его двигались быстро и ловко, как у фокусника.
— А ребенок так и не появился, — сказал, наконец, я и замолчал.
— Вот как... — заметил Трубин и покачал головой. — Я тоже всегда хотел девочку. И зять мой, покойный, мечтал о дочке. Нам обоим повезло... Кстати, а вы знаете, почему в нашей стране мальчиков на сотню рождается всегда больше?
Я не знал и никогда не задумывался об этом.
— А потому, — он торжествующе улыбнулся, — что нам нужны: "а" — защитники на случай вражеского нападения, "бэ" — рабочие для тяжелых производств, металлургии, например, и "вэ" — это заметно снижает количество преступлений на моральной почве. Меня, как специалиста, особенно интересует, конечно, последний пункт. И я полностью согласен с демографической политикой государства.
Я посмотрел на него вопросительно.
— Что, Эрик, вы и этого не знаете? — он добродушно рассмеялся. — Как же, а ведь такая политика — наше большое достижение. Именно наше — медиков. Уже больше тридцати лет назад мы научились определять пол будущего ребенка на самых ранних сроках развития, а в последние годы пытаемся даже программировать его! Вот вы хотите иметь дочь, так? Вполне возможно, что года через два или три вы сможете просто привести свою жену — которая у вас, конечно же, будет к тому времени — в специальное медицинское учреждение, где она подвергнется гормональной обработке. И все — девочка гарантирована!
Я улыбнулся, подумав, что радуется он так лишь потому, что не знает главного. Трубин же истолковал мою улыбку иначе:
— Серьезно! Интеллигенция может позволить себе дочерей, но вот рабочим женщинам, увы, придется давать гормоны без их согласия. Они даже не узнают об этом, нужное вещество просто будет добавляться в спецмолоко или витаминные микстуры, например... Но пока — и это вынужденная мера — нам приходится регулировать состав населения другими способами. Этого вы уж точно не знали: аборт в наше стране разрешается только женщине, которая беременна девочкой. Мальчиков мы сберегаем — для блага общества.
Короткой вспышкой у меня в мозгу промелькнула Хиля, беспомощно стоящая на пороге нашей квартиры: "Эрик, прости, никакого ребенка больше нет". Я потряс головой, прогоняя видение.
Вода в турке забулькала, и Трубин разлил кипяток в небольшие золоченые чашечки, добавив черной заварки из хрустящего прозрачного пакета.
Громко постучали, и сразу же, не дожидаясь приглашения, в дверь просунулась голова Феликса:
— Простите, Трубин. Тут по вашу душу прибыл дознаватель Голес. Пропускать?
— Да-а?.. — изумился Трубин. — Ну, пропускайте, конечно... Странно. Неужели все так серьезно, что он решил не ждать утра?..
Феликс убежал, глухо топая по ковру, а я вдруг снова почувствовал страх, холодными змейками ползущий по спине. Сейчас придется врать, а я уже расслабился и не помню половины того, что говорил в Управлении. Начнутся вопросы, уточнения, ловля на слове — уж об этом я много слышал от "папы". А голова чужая, в ней роится теплая боль, и устал, как же я устал...
За дверью заговорили, кто-то засмеялся легким рассыпчатым смехом. Потом, после паузы, тихо постучали, и вошел, сияя раскрасневшимся от мороза круглым лицом, уже знакомый мне толстячок в форменной шинели и меховой шапке. Выглядел он уравновешенно-радостным и до краев полным энтузиазма.
— О! И вы здесь! — его глаза остановились на мне, но тут же перескочили на Трубина. — Замечательно, что я вас застал. Боялся, домой уйдете. Обрадуйте меня, скажите — и девушка с вами?.. Видите ли, дело о взрыве в кафе поручено мне, а вы, по иронии судьбы, единственные свидетели!
Немного нервничая — это выдавали напряженные скулы и слишком уж любезная улыбка — Трубин принял у него шинель и пододвинул к столу еще один стул, железный, лабораторный, с неудобной спинкой:
— Прошу. Чаю хотите?.. Да, мы как раз отмечали в том кафе наше знакомство.
Голес уселся, пристроил на столе стандартную папку со своим служебным номером в верхнем углу, раскрыл ее и вынул наше заявление, торопливо написанное в комнате номер 190:
— Вот. Я получил его сразу же, как только вышел с совещания. Так что можно и это дело обсудить, чтобы вам утром в Управление не тащиться, верно?.. Ну, как же все произошло?
Я решил молчать, пока меня не спросят. Для ответов есть Трубин — ему-то, счастливому, все предельно ясно. Есть, в конце концов, Полина, у нее с памятью все в порядке.
Но Голес неожиданно повернулся ко мне:
— Будьте добры, уважаемый — опишите мне этого человека. Во что он был одет? Как разговаривал?
— Вы имеете в виду вора? Или того тощего, у кафе?
— Пока — вора. Я проанализировал и знаете, что заметил? Вы и гражданин Трубин описываете не одного и того же человека, — дознаватель порылся в папке и вынул листок с какими-то выкладками. — Вот смотрите. По словам гражданина Трубина, вор был молодой, высокого роста, в пальто и шапке, с небритым лицом. Вы же говорите — лет пятидесяти, шрам, широкий приплюснутый нос.
— Ну, я могу и ошибаться, — подал голос Трубин. — У меня голова была своими мыслями занята, я по сторонам-то почти и не смотрел.
— Хорошо, — кивнул Голес, доставая новую бумажку. — Вот протокол вашего первого допроса. Тогда описание было, так сказать, чистым, без добавленных позже деталей. Читаю дословно: "Я обратил на него внимание, потому что он ничего не покупал, а просто стоял в сторонке и смотрел на меня. По виду это был служащий, молодой, лет двадцать восемь — тридцать, рост примерно метр восемьдесят, одет в темно-серое пальто и меховую шапку".
Трубин удивленно поднял брови:
— М-да?.. Странно, не помню.
— А я помню, — твердо отозвался Голес. — Позже в ваш словесный портрет добавилась небритость, а потом, вернувшись во время совещания, вы "вспомнили" шрам, широкий нос и каркающий голос. Хотя, конечно, заявление вы писали вместе, — он снова повернулся ко мне и выложил на стол лист протокола с короткой записью. — Вот что вы показали вначале: "Там было практически темно. Я увидел, как он выбегает из магазина с курткой, и погнался за ним. В том районе фонари стоят редко, поэтому получилось, что я схватил его на неосвещенном участке... Помню только — пальто серое или черное, меховая шапка... Что касается лица — увы". Все правильно? Кстати, я совсем позабыл у вас спросить: куртка была упакована в бумагу? Если да, то как вы поняли, что это — именно куртка?
— В бумаге, в бумаге она была, — мрачно буркнул Трубин. — Ее продавщица так завязала, что я даже побоялся — ткань лопнет от шпагата. Все б им экономить...
Я почувствовал, как все у меня внутри сжимается в кулак от холодного ужаса — я попался. Теперь надо или признаваться, или сочинять новую ложь, а от этого я уже устал.
Признаться — значит немедленно попасть в следственный изолятор, в набитую людьми камеру с двухъярусными койками и крохотным зарешеченным окном. "Соседи" быстро поймут, что я слабее их, и начнется ад: у меня отберут вещи, станут бить за каждое неосторожное слово, а потом — суд и лагерь, куда я поеду с наголо обритой головой и навсегда перечеркнутым будущим...
Терять было нечего, но новая ложь все не вырисовывалась, и я молчал, теряя секунды, каждая из которых могла стоить мне всего, что я имел в жизни. И вдруг кто-то маленький, глубоко спрятанный у меня внутри, подал голосок и ответил Голесу спокойно и рассудительно:
— Конечно же — куртка была упакована. Я сам видел, как продавщица ее заворачивала.
Голес изумленно уставился на меня:
— Так-так.
— А он, — все так же убийственно спокойно продолжал я, — стоял за кассой, там, где обувной отдел. Я заметил, как он смотрит на Иосифа, — какой-то инстинкт подсказывал мне, что нужно изо всех сил подчеркивать наши приятельские с Трубиным отношения. — Знаете, оценивающе так смотрит. И еще мне показалось, что они знакомы...
Трубин слушал нас с все возрастающим вниманием, и я вдруг понял, что он по-прежнему верит мне, и я ему нравлюсь — это я-то, после всего случившегося!
На мгновение меня посетила мысль: признаться, прекратить болтать чепуху, может, и обойдется как-то все это... Но мысль исчезла, не развившись — словно я сделал аборт у себя в мозгу. Голес уже строчил на чистом бланке, не поднимая на меня глаз, лишь подбодрил вполголоса:
— Так, дальше?
— Потом этот человек сделал какой-то знак продавщице... — продолжал я, мельком удивившись, зачем это сказал, — и вышел из зала. А Иосиф взял сверток и тоже двинулся на выход. Я шел за ним, потому что магазин вроде уже готовили к закрытию. И где-то на середине лестницы...
— Помедленнее... — пробормотал дознаватель. — На середине лестницы?
— Ну, ближе к концу, наверное — я уже видел сверток на батарее и того человека, он стоял у дверей. А Иосиф бежал мне навстречу, он кошелек на кассе забыл.
— Вы видели этот кошелек?
Сознание мое снова заметалось. Потерю я видеть никак не мог, лестница в магазине делает поворот, так что одно из двух: или я видел кошелек, или — вора.
— Нет, не видел. Я слышал — голос продавщицы. Она весело так сказала... что-то вроде... "Ой, ты смотри, вот мне и на ситчик хватит! Мужик этот кошелек забыл!"
— Ах, мерзость какая! — воскликнул Трубин. — И ей даже в голову не пришло меня догнать, отдать... Если бы я не вернулся — забрала бы себе без зазрения совести!..
Я закрыл оставшийся глаз. Вот ложь и сочинилась — почти без моего участия... Что теперь будет с этой несчастной Ивой? Хотя — ничего не будет. По моим словам она ведь только х о т е л а присвоить деньги, не более. За это в тюрьму не сажают. Стоп, а знак, который якобы подал ей преступник?.. Господи, что же я наплел...
— Так, хорошо, — Голес снова обратился ко мне. — Вы увидели, что гражданин Трубин бежит вам навстречу...
