— Так, колет немножко, — Голубкин гладил ее по спине. — Уже проходит. По сравнению с тем, что утром было, это вообще детские игры.
— Юра, а давай, убьем его? Нам полк только спасибо скажет. Даже сам командир пожмет твою героическую руку и прослезится. А? Ты согласен?..
— А как, Саш? Есть предложения? А то мне все что-то садистское в голову лезет, какие-то крюки железные, паяльные лампы...
Аля засмеялась, поцеловала его, легко нажала ему пальцем на кончик носа:
— Ты мне это брось. Все цивилизованно будет, как в лучших домах Филадельфии. Я с общественностью посоветуюсь, может, что и подскажут. А мои мысли... ну, лучше всего, по-моему, сделать так, чтобы им оказался недоволен президент — вот тогда полетит Крюгер вверх тормашками и сам о смерти мечтать будет.
— Нельзя, — Голубкин покачал головой. — Вот так, Саня, никого нельзя подставлять. Запомни на всю жизнь, пожалуйста. Наши внутренние разборки мы в состоянии одолеть своими силами. Все должно быть честно.
— Тогда, Юр, я не знаю... Мне тоже ничего, кроме паяльных ламп, на ум не приходит.
— Ладно, это дело пока терпит. Сегодня живем в режиме осажденной крепости, сидим с опущенным перископом и молимся Богу, чтобы все это пролетело мимо нас. А завтра будем на свежую голову думать.
Аля примолкла. Она старалась не думать о "завтра", пока существует "сегодня", не строить никаких планов, ни на что не надеяться и растягивать каждую быстротечную минуту до бесконечности. Собственное чувство иногда пугало, а иногда удивляло ее. Аля никогда прежде не думала, что вообще способна на такое, и боялась признаться самой себе, до чего же ей хорошо с этим человеком, как сильно она любит, как нуждается — даже физически — в его присутствии рядом, в его взгляде, голосе, прикосновениях, как сама не может к нему не прикасаться и тянется все время приласкать, потрогать, убедиться, что он — живой...
— Ой! — приложив ухо к его груди, она вдруг улыбнулась.
— Что там? — живо поинтересовался Голубкин, которого Аля, кажется, здорово забавляла своими выходками.
— Сердце, — удивленно ответила девушка.
— Ну и что? У себя вот здесь потрогай... да не дергайся, щекотки, что ли боишься?.. Чувствуешь? У тебя тоже сердце.
— Юра, но ты... Господи, что я такое несу. Это ведь все естественно. А мне постоянно кажется, что у тебя должно быть как-то иначе, не так, как у всех...
— Правильно, я же с Сириуса и работаю на транзисторах.
— Да нет, мне действительно так кажется... Ты какой-то особенный, у тебя все должно быть по-другому. Знаешь, я так удивилась, что ты простудился!.. Думала, ты не болеешь, как все люди. Можно, я еще раз твое сердце послушаю?.. Странно так.... Тук-тук...
Але хотелось сказать ему что-то ласковое, но ни одно из известных ей слов тут не годилось, и она начинала изобретать новые, говорить какими-то иносказаниями, поражаясь, до чего же на самом деле беден и невыразителен русский язык. До чего несовершенно человеческое тело, которое не может слиться с другим телом во что-то цельное, настоящее, не разорванное на две одинокие половинки. До чего примитивно человеческое сознание, не умеющее видеть насквозь другое сознание и чувствовать его боль и радость. И еще — до чего ужасен и несправедлив Бог, вот так разделивший людей надвое...
— Юра, знаешь, ты мне даже не как папа, а как мама — мне все время видеть тебя нужно, чтобы не умереть с голоду. Давай, посидим еще вот так? Я понимаю, тебе работать надо... но все-таки?
— Я не могу работать, я болен, — он вздохнул. — И если я заболею когда-нибудь так же, как ты, это будет все. Это будет просто полный финиш. Ведь все возможное делаю, чтобы крыша не поехала, а все равно страшно. И еще знаешь, чего я боюсь?.. Что дочь моя однажды придет домой и скажет: папа, а у меня внутри музыка играет...
Аля засмеялась:
— Нет, не бойся. Это ведь счастье.
— Счастье, Саша, когда над твоей музыкой не висит бетонная плита на тонком тросе.
— А ты не думай об этой бетонной плите. Надо сделать вид, что ее нет. Помнишь оркестр на "Титанике"?.. Пароход тонет, кренится, вода ледяная в пробоины хлещет, паника вокруг, а они стоят на верхней палубе, морщатся от брызг и играют вальс...
— Красиво ты говоришь, — Голубкин задумчиво посмотрел на нее. — Образно. Писать никогда не пробовала?
— Не-а. Не мое это — писать. Усидчивость нужна, а я даже в школе сорок пять минут высидеть не могла, у меня же шило в заднице.
— А ты попробуй. Напиши хоть про "Титаник", как ты это все видишь. Про оркестр, про брызги...
— Юра, все это шелуха, — Аля прижалась к нему, провела носом по нежной коже у него на шее, вздохнула. — А вот с тобой — это и есть жизнь. Мне кажется, писатели не живут по-настоящему, они придумывают себе то, чего им не хватает, и этим утешаются...
— Ага, и Стивен Кинг тоже? — майор весело засмеялся. — Представляю, до чего бедная жизнь у этого человека, раз он такого себе напридумывал!.. Дочка моя читает, я открыл один раз, а там сплошные трупы, монстры, кровь рекой.... Нет, Сашка, я с тобой не согласен. Ты все-таки попробуй. Обещаешь, что попробуешь? Могу тебе даже общую тетрадку и ручку подарить.
— Обещаю, — пробормотала Аля.
* * *
"Титаник", рассказ Александры Голубкиной, опубликован в журнале "Юность" в 1997 году, отрывок. Приводится с разрешения автора.
"...И только тогда, когда бумажно-бледный помощник капитана сказал, что эта шлюпка — последняя, Дженни Фрай сдвинулась с места и сказала мужу, поднявшись на цыпочки, чтобы дотянуться до его уха:
— Давай, решай. Я все равно не отстану.
— Будем спорить, кто из нас упрямее? — муж, насквозь мокрый, стучал зубами и затравленно смотрел то на Дженни, то на качающиеся борта шлюпки, то в черное небо, то в волны. — Я сказал — поедешь ты. И все.
— Не поеду, — молодая женщина поджала губы.
— Тогда давай спички тянуть.
— А у тебя есть спички?..
Алекс Фрай умоляюще прижал руки в груди:
— Джей, ну, сама-то подумай, как я жить буду, если сяду сейчас и уплыву, а ты здесь останешься? Ты меня за сволочь держишь?
— А ты меня?! — закричала Дженни. — Даже не думай! Если попытаешься силой меня туда посадить, я тебе руку прокушу, у меня зубы крепкие, им даже шелковые нитки нипочем!..
Помощник капитана любезно приложил дрожащую руку к козырьку фуражки:
— Прошу прощения, господа, но нам надо поторапливаться, если мы не хотим, чтобы шлюпку засосало в воронку. Пожалуйста, побыстрее. Осталось всего одно место.
— Мы знаем! — огрызнулся Алекс и схватил жену за плечи. — Ты понимаешь, что один из нас сейчас умрет? Прямо сейчас. Это уже навсегда, никогда больше не получится проснуться, все кончится! И ты хочешь, чтобы я тебе это позволил?.. Кусайся на здоровье. Офицер, помогите мне...
— Алекс! — взвизгнула Дженни, отскакивая в сторону. — Учти, я тебе этого никогда не прощу!
Громкий звук, похожий на выстрел, раздался прямо под ними, и одна из досок палубы треснула, оскалившись белыми зубами щепок. Алекс испуганно догнал жену и подхватил ее на руки, уговаривая:
— Ну, видишь, что делается... Господи, хоть бы этот чертов оркестр заткнулся, сколько можно!.. Джей, деточка, пожалуйста...
— Нет и еще раз нет! — Дженни вырвалась, не удержала равновесия, упала на одно колено и тут же вскочила. — Не трогай меня!..
Сверху лилась музыка, и была она божественной, несмотря на то, что музыканты немного фальшивили из-за сильной дрожи палубы. Откуда-то появилась женщина с маленьким ребенком, бегущая во весь опор по скользким от морской воды доскам, лицо ее было искажено смертным ужасом, а вот мальчишка в смешном зеленом пальто не плакал и даже не боялся, потому что руки матери крепко держали его.
Муж и жена вскинулись одновременно:
— Быстрее! Есть одно место! А ребенка возьмете на колени!
— А вы?.. — женщина притормозила и уставилась на них с последним проблеском человеческого сострадания в глазах.
— Мы в порядке, — успокоительно кивнул Алекс. — Удачи, и да поможет вам Бог!..
Сильно раскачиваясь, шлюпка опустилась на воду, с визгом выстрелили в стороны тросы, полетели брызги, и помощник капитана устало снял с седой головы фуражку:
— Ф-фу, ну и ночь сегодня... Скорее бы она кончилась. Пойду к себе, здесь я, наверное, больше не нужен. Удачи вам, господа! Всего доброго.
Треснула еще одна доска, потом — еще. Корпус непотопляемого "Титаника" начинал разваливаться пополам.
— Играют, — дрожа от страха, Алекс Фрай обнял свою жену и посмотрел вверх. — Представляешь, все играют...
Дженни плакала, сжавшись в крохотный мокрый комочек в его руках.
— Как думаешь, Бог действительно есть?.. — спросила она с надеждой.
— Конечно, есть! — уверенно ответил Алекс. — Ну и дура ты у меня, Джей. Справедливость есть, просто мы с тобой на этом свете все сделали, все закончили, теперь и отдыхать можно. Больше никакой фермы, никаких чертовых коров, и налоги платить не надо!.. — голос его сорвался от слез. — А я вот ни капли не боюсь...
— Что ж ты ревешь-то?
Алекс грубовато погладил жену по голове:
— А это я от радости.
Дженни через силу улыбнулась мужу и подумала, что, в сущности, умереть — это не страшнее, чем остаться в жутком воющем одиночестве и еще много лет не знать, куда попала твоя родная душа и где она ждет тебя, такая же, как ты, неприкаянная.
Этими мыслями она и утешала себя до тех пор, пока оркестр на верхней палубе не замолчал...".
* * *
— Юра, а знаешь, во сколько в мае начинают петь птицы? В половине пятого утра. Как будто включаются: только что было тихо, и вдруг — уже поют.
— Ночью надо спать, — майор Голубкин зевнул. — Я вот сегодня, например, почти не спал, башка теперь трещит.
— Так спи! — удивилась Аля. — Я тебя закрою, кровать есть, белье свежее, чего б тебе не спать?
— Да? — он покосился на нее с интересом. — А если Крюгер поймает тебя и будет пытать щекоткой, ты ему не расколешься, куда спрятала несчастного майора?
— Ему еще надо меня догнать, а я, когда приспичит, быстро бегаю.
— Знаю, видел! — Голубкину было весело. — Помнишь, тогда? Как же ты летела, у тебя просто искры из-под ног выскакивали!..
— Ложись, дольше разговариваем, — Аля заботливо поддержала его под руку. — Ты же на ходу падаешь! Почему сразу меня не выгнал? Мог бы сказать...
— А мне с тобой хорошо, — он снова зевнул, сел на пружинящую койку и принялся расшнуровывать ботинок. — Я раздеваться не буду, мало ли, вдруг атомная война...
— Можешь и раздеться, подождет твоя война, — Аля присела на корточки и стала помогать ему распутывать узел на шнурке. — Я же уйду, кого ты стесняешься?..
— Тебя, во всяком случае, я не стесняюсь. А вот командира, если он припрется по мою душу.... Все-таки у нас с ним не настолько близкие отношения.
— А со мной — близкие, да?..
— Пока не очень. Но ближе, чем с командиром, — майор фыркнул от смеха. — С ним я еще ни разу не целовался. Интересно было бы попробовать. Только у него, наверно, щетина колется...
— Юра! — Аля покраснела и поднялась на ноги.
— Ой, как ты забавно смущаешься! Только ради одного этого стоит тебя подкалывать, — Голубкин сбросил правый ботинок и принялся за левый. — Сашка, прошу тебя, не ходи ты больше в форме. С девяти до шести — ладно, никуда не денешься, а вечером лучше уж в "гражданку" переодевайся. Ты, я помню, бегала в каком-то платье коротком... оно тебе идет.
— Юр, у меня "гражданка" дома, я в форме приехала...
— Понимаешь, у меня все время просто дикое ощущение, что я обнимаю не девушку, а солдата. Никто не может тебе привезти твои вещи? А то у твоего бедного начальника уже... как бы это помягче выразиться... реакция началась странная на военную форму. Как бы чего не подумали.
Аля захихикала:
— Я сейчас бабушке позвоню. Заодно хоть увижу ее, беднягу, она там, небось, на мыло переводится... Ты спи спокойно, я отвлеку огонь на себя.... Во сколько тебя разбудить?
— Ну, как соскучишься, так сразу, — зевая, Голубкин забрался под одеяло и блаженно вытянулся, закинув руки за голову. — Вот это балдеж.... А целоваться, Сашка, ты все-таки не умеешь. Одна видимость. Учить тебя всему приходится, воспитывать... — он уже проваливался в сон, — ... ты там веди себя хорошо... Крюгеру сильно глазки не строй... и вообще... приходи скорее...
Улыбаясь, Аля заперла дверь на два оборота, спрятала ключ в карман, потом, подумав, достала его обратно, сняла с шеи цепочку и надела ключ на нее, как когда-то в детстве на шнурок — чтобы не потерялся.
Дождь на улице перестал, но было свежо и прохладно, по небу бежали быстрые, как мыши, серые облака. Аля вошла в подъезд клуба, позвонила по местному телефону на коммутатор и попросила дать город. Разговор с бабушкой занял меньше двух минут, и все это время в голове у девушки почему-то вертелась одна фраза, которую она очень хотела, но не решалась произнести вслух: "Скажи Женьке: все будет потому, что этого хочу я". Бабушка ахала, охала, радовалась, без конца переспрашивала, какое именно платье привезти внучке и не надо ли захватить что-то еще, а Аля все прокручивала свои слова в уме и пыталась представить, как отреагировал бы на них Женька, будь они в самом деле сказаны.
Наконец, распрощались. "Спишь, — счастливо подумала Аля, оглядываясь сквозь застекленную дверь на штаб. — Спи, миленький, хороший, нежность моя.... Какой ты красивый, я поверить не могу, что только что была с тобой, видела тебя.... Спи, баю-бай...".
— Я тебя потерял, — сказал подполковник Старостенко, стоило ей войти нетвердой походкой в актовый зал. — Смотрю: время четыре, а Александры все нет...
— Как четыре?!..
— Счастливые часов не наблюдают! — засмеялся замполит. — А ты молодец, много сделала. Только магнитофон без присмотра больше не бросай, сегодня повезло, а завтра возьмут и сопрут, поминай как звали. Я его пока придержал под свою ответственность, раз ты так музыку любишь. Вечером ребята заберут. Нам сейчас главное — занавес закончить, я тебе помогу, не первый год все-таки в войсках... Ты где была-то? Я весь полк обзвонил!
— Да так... — Аля отвела взгляд, потому что телефон в кабинете майора был все это время элементарно выключен из розетки. — Обедала.
— Ну и аппетит у тебя, девонька...
Общими усилиями они выкроили шесть огромных заплат, примерили их по размеру дыр, посадили на живую нитку и принялись методично пришивать через край, стараясь, чтобы ткань не морщилась.
— Ловко у вас получается, — заметила Аля, наблюдая за мелькающими руками Старосты. — И где так научились?
— Я, милая моя, тут один из самых старых, можно сказать, реликтовый, — отозвался тот, польщенный. — Мне сорок пять лет. Старше меня только командир, ему сорок семь. Я так много видел в жизни, что тебе это и не снилось в страшном сне. Меня хоронить пора — столько я видел.
Где-то за стенкой начальник клуба бодро орал на солдат, которые закончили красить кинобудку и переползли в библиотеку, доносился голос водителя Игоря, длинно объясняющего, где его носило целых три с половиной часа, работало радио, стучали на первом этаже молотки. Снова начался дождь, его тихая дробь по подоконникам странно успокаивала и навевала уютные мысли. Покачивалась от ветра штора, а за окном в такт ей дрожала мокрая, юная, зеленая ветка, облепленная блестящими листьями, словно драгоценными камнями. Тянуло острой дождевой свежестью, пахло краской, мокрым асфальтом, пылью, бензином, свежезаваренным молотым кофе. Вдалеке, как и в недавнюю памятную ночь, лаяла собака, провожая, должно быть, быстро мчащийся грузовик.
