Словами огня и леса. Часть 1

— Чи амаута хиши! — Къятта вскочил, сорвался с места, перепрыгнул через кусты-ограждение почти в рост человека. Несколько мгновений спустя послышался визг, и на дорожку рядом с Кайе упала девчонка. Къятта, швырнувший через зеленую изгородь первую попавшуюся прислужницу, одним движением намотал ее волосы на руку, той же шпилькой ударил в горло.

Темно-красная горячая кровь полилась на лицо и в приоткрытые губы младшего... большая струя. Подхватил голову подростка, чтобы не захлебнулся.

Девчонка дергалась поначалу, но скоро затихла.

— Дар на Дар, — прошептал Къятта, обращаясь к изначальному. — Взамен его крови помоги ему взять эту.

Отбросил девчонку, приложил руку к груди брата. Сердце билось, глухо, неровно, однако достаточно сильно. Подхватил Кайе на руки, понес в дом.

Мальчишка очнулся у самого входа. Почувствовал соленый вкус на губах:

— Кровь... откуда?

— Твоя.

— Так много... — опять потерял сознание.

Стереть кровь оказалось просто — большая часть ее сама ушла в кожу. Снять одежду, и пусть лежит. Никто не посмеет войти. Не сразу осознал, что младший уже все воспринимает. Только молчит. Чувствовал дрожь, и не мог понять — почему? Он чего-то боится? Или усталость такая сильная? Но разве он может устать от Огня?

Руки лежали поверх покрывала, мертвые.

Касается лба — горячего. Как и всегда. Впервые не знает, что говорить. Успокаивать? Незачем, он спокоен. Как никогда.

— Скажи правду — ты знал? — спросил устало и обреченно, и взгляда на старшего не поднял.

— Про то, что твой огонь убьет слабую девушку? Нет. Я думал, что может быть так, но не знал наверняка.

— И отправил меня к Таличе?

— Ты и сам бы пошел к ней рано или поздно. Не скажу, что я прямо рассчитывал на такой исход. Что же... мне рассказали, где ты был сейчас; всё вышло к лучшему. И твоя подруга жива, и ты... получил урок.

— Может быть... Но почему? — безнадежная и безудержная тоска, словно в голосе зверя, умирающего в капкане.

— Ну, когда ты поймешь... — смуглая сильная рука накрывает его руку. — Ты не такой, как другие. Огонь сжигает мотыльков и сухие былинки. А сдерживаться — удовольствие маленькое. Ты, полагаю, сможешь, но вот захочешь ли?

Ожидал возражений, но только вздох услышал. Продолжил непривычно мягко, так говорил с младшим разве что после давнего случая в Доме Звезд:

— Та, что сгорела, не просто была очень слабой — она сама взяла на себя этот риск, надев красный пояс. Это мог быть не ты, а нож от поклонника, или избыток зелья, какое пьют женщины. Не думай о ней. Ты научишься. Я помогу. Или бери только для себя — как пьешь воду, как съедаешь плоды. Все не так страшно, малыш.

Молчал. Тени под глазами, а губы темные — Дар крови принят.

— Пойдешь к той своей девочке?

— Нет. Я обещал, что не причиню ей вреда.

— Никогда?

— Никогда.

Таличе уходила из дома, садилась на круглый камень, торчащий макушкой из густой травы, слушала вечерних сверчков. Много-много дней. Никто не пришел.

— Вот и правильно, — сказал Арута, достраивая подъемник. — Хорошо любоваться зверем, но нельзя жить с ним под одной кровлей. Рано или поздно он растерзает тебя — и, может, так и не поймет, что натворил и зачем.

**

Настоящее

Издалека башня просто казалась внушительной, вблизи же подавляла, даже не знай Огонек о ее назначении. Массивная, и хоть высокая, вытянутая, неуловимо напоминала барабан, словно могла в любой миг заговорить рокочуще-гулко. Понизу ее, примерно на высоту человеческого роста, шли черно-рыжие узоры из другого камня. Ее возвели на холме, чтобы еще больше приподнять над городскими улицами.

Было еще довольно светло, хоть долина уже погружалась в сумерки, но мальчишка заметил факелы, укрепленные в медных держателях. При свете и ночью проступят узоры. В углах и изгибах взгляд различал зверей, людей и символы стихий. Огонек не сводил с них глаз, избегая смотреть наверх...

Подъехали к решетке, у которой стояла стража — двое воинов в черном, словно ожившие узоры Башни. Их лица остались безучастными при виде гостей, но в глазах Огонек уловил-таки некоторое удивление.

— Слезай, — велел Кайе, — ударил молоточком по висевшей у входа медной пластине.

За весь путь до Башни они не обменялись ни словом — да о чем могли говорить после того, что произошло у стены? Вечером Кайе зашел и жестом позвал за собой. Он как-то потемнел и осунулся, и не казался уверенным. Огонек не спрашивал, куда едут, ничего хорошего не ожидая; но, когда увидел каменную громаду в оборвавшемся конце улицы, внутри все оледенело. Умереть он был готов, но не так. Хранительница Асталы была хуже всех кошмаров.

А из низкого длинного дома, словно присевшего меж высоких печальных кипарисов, к ним уже спешили трое служителей. Не пришлось гадать, кто это — все как на подбор одеты в длинное, цветом от черного до светло-оранжевого, как будто еще не погасшие угли под слоем золы. И узоры на лицах, вроде тех, что идут понизу Башни. И волосы повязаны черным, ни волосинки не выбивалось — прямо как полукровка, когда пытался скрыть, кто он такой. Только эти наверняка чистой крови.

Кайе сам пошел к ним, не желая дожидаться, пока они приблизятся, приветствовал быстро и без особого почтения и заговорил, не слушая ответных приветствий. Огонек остался на месте, под тяжелыми взглядами стражи.

Стоя в нескольких шагах и слыша одно слово из пяти, он старался не обманывать себя — знал, куда привели. Что уж гадать, зачем. А перед глазами упорно маячила насмешливая черно-серая мордочка лемура. Если б не задержался подле зверька, не побежал тогда за голосами...

— Это невозможно! — повысил голос один из служителей.

Кайе как назло отвечал негромко. И лица его Огонек не видел. Но, судя по напряженной позе, разговор был не из легких — и это для него-то, привыкшего брать все, что хочет. Почему служители Башни вообще с ним спорят? Считают полукровку слишком ничтожным для дара?

— Хранительница об этом не забудет! За мгновенную прихоть придется платить — подумай об этом! — повысил голос человек в черно-красном; похоже, он потерял терпение.

— Посмотрим, — тут и Кайе наконец заговорил громче.

— До твоей судьбы мне нет дела, но ее гнев может накрыть весь город.

Юноша вскинул голову, глянул на Башню.

— Она не говорит мне, что против.

— Мальчишка! — не сдержался служитель. — Что ты понимаешь! Что ты возомнил о себе!

— Ну остановите меня, — он повернулся спиной к служителям и направился к Огоньку. Тому на миг показалось, что служитель сейчас кинет юноше в спину нож или велит стражникам атаковать, но нет — всего лишь подал знак поднять решетку. Кайе поманил Огонька за собой в темноту.

Вот и всё — настало то, чего боялся больше всего. Даже если их наверху будет только двое, все равно смысла противиться нет.

Он ступил на первую ступеньку, вторую... Здесь было почти совсем темно, закатный свет проходил через редкие окошки в пару ладоней шириной.

Споткнувшись, оперся о стену — и отдернул руку. Показалось, камень скользкий от крови.

— Здесь идут с факелами, когда проводят обряд, — раздалось над ухом. — Если кому-то из нас нужно просто поговорить с Хранительницей, огонь не зажигают.

Полукровка вдохнул поглубже, и пожалел об этом — он по-прежнему ощущал запах крови, и теперь словно захлебывался ею. Хотя — он видел раньше — чистыми были камни там, куда падали тела. Наверное, и здесь только чудится.

Рука прикоснулась к его лопаткам, скользнула на пояс.

— Пойдем, я не дам упасть, если что. Здесь крутые ступеньки.

Невольно старался держаться ближе. Все равно сейчас человек рядом был хоть какой опорой и защитой. Пусть Огонек скоро умрет, но до смерти еще предстояло дойти, а это оказалось непросто. Башня и впрямь обладала силой и голосом, чуждыми, страшными; поколение за поколением ей приносили жертвы, и она ожила, даже если явилась на свет лишь массой пригнанных друг к другу камней. Они шли внутри огромной твари, привыкшей, что ради ее благосклонности убивают.

Кайе не тянул полукровку силой, и вовсе не прикасался почти, только пару раз удержал, когда Огонек спотыкался. Даже у лесного ручья, промывая и перевязывая раны, он вел себя жестче. Сейчас мальчишка ощущал только тепло руки и — возможно, ему казалось — удары чужого сердца, когда на поворотах невольно оказывался вплотную к провожатому.

Огонек пытался считать ступени, но сбился в конце концов, и готов уже был вцепиться в своего спутника и умолять его уйти, пусть что другое придумает, или просто поднырнуть под руку и бежать вниз, вниз... Но не позволит сама Башня — мальчишка был в этом уверен. Он просто поскользнется и сломает себе шею.

Когда уже не было мочи терпеть, ступеньки впереди стали алыми. Огонек ахнул — и понял, что это закатный свет. Впереди выход. Дошли.

Оказавшись снаружи, сразу сел, скорчившись, обхватив колени, закрыл глаза. Понимал, что выглядит жалко, и не хотел этого сейчас, но ничего с собой поделать не мог. Ветер налетал, и казалось, вот-вот подхватит и сбросит, хотя до края было не меньше десятка шагов.

Горячие руки обхватили мальчишку за плечи. Кайе не пытался поднимать, тормошить, тащить к краю, просто сел сзади и сбоку, его дыхание чуть щекотало шею за ухом; чувство, что сзади не пустота понемногу прогоняло дрожь.

— Я не просто так тебя привел, — сказал он наконец. — Встань, посмотри! Она тебе позволит увидеть, ты понравишься ей.

— Мне не нужно всё это, — еле выговорил Огонек, сжимаясь плотнее.

— Если потом ты захочешь уйти, то свободно уйдешь. На окраины, в срединные города, к морю. А пока...

— Как хочешь. Тебе решать, — ответил почти бездумно.

— Да прекрати ты, — сказал Кайе устало. — Сперва эти внизу, теперь ты ещё!

Вдруг, уткнувшись лбом в спину Огонька заговорил быстро и тихо:

— Тебе все равно, да... но хоть попробуй остаться. Тебе ведь было хорошо здесь. И мне... я ведь и раньше, с другими пытался...

— Зачем я тебе? — спросил Огонек; до него наконец дошло сказанное, и что убивать прямо сейчас не намерены. — Вообще — зачем? У тебя вся Астала, это я уже понял.

— Значит, нужен, — не видя лица, слышал знакомые упрямые нотки в голосе.

— Почему? Я же... ничто.

— Да без разницы, полукровка ты или кто! Я не хочу снова быть один.

Огонек дернулся, пытаясь высвободиться.

— Но ты не один. Тебе не о чем беспокоиться.

— Разве? Киаль занята собой, Къятта... не будем о нем. А остальные, кроме старшей родни — боятся. Слуги, воины, просто верные нам семьи. Даже к детям своим не подпускали, когда я был мал. Ты не боишься.

— И те, другие, мертвы? Но ты можешь управлять пламенем. Я сам видел. И даже зверем... Если бы ты не хотел их убить...

— Я научился многому, толку-то. Вся Астала про меня знает. Думаешь, людям хочется рисковать? Бездна с ним, со зверем. А если остановится сердце того, кому ты смотришь в лицо?

Огонек прикусил губу. Невольно коснулся еще теплых камней. Почудилось — запульсировали под пальцами. Глубоко вдохнул, повел плечами, безмолвно прося Кайе разжать руки.

Встал.

Когда поднялись на Башню, закат еще полыхал, но теперь солнце чуть не бегом спускалось за горы. Со склонов долины, в которой лежала Астала, начинал течь туман, но пока хорошо было видно.

Высоко. Так высоко, что трудно в это поверить — с одной стороны леса и за ними едва различимые в дымке темные гребни, дальний горный хребет; с другой — тоже леса, совсем черные, уходящие за горизонт, и поблескивает река. И по всей долине — россыпь огней, редких и маленьких по краям, в середине крупных и жарких. Тошнота подкатила внезапно, голова закружилась. Огонек судорожно вцепился в руку юноши рядом. Оказывается, высота — это страшно. Очень страшно. Она заманивает, затягивает, чтобы ты упал... и мокрым пятном застыл на камнях.

Пришел в себя, когда его отвели от края. В центре площадки ужас отпустил; правда, мальчишка старался не думать о том, сколь высоко они сейчас находятся. И сколько человек отсюда падали. Он бы умер в воздухе, не успев разбиться, сердце бы разорвалось.

— Ты боишься высоты? — спросил Кайе удивленно.

— Не высоты, — хрипло откликнулся Огонек. — Ее. Башню. Она будто дрожит. Вот-вот скинет.

— Она просто дышит, глупый, — сказал Кайе. — Живая ведь. ."Всегда она оберегала нас... Пела, когда опасность, если беда близко. И просто так иногда поет, особенно на закате. И плачет, если погибли многие". Правда, этого я не слышал.

— И о тех, кто погиб прямо здесь? — спросил Огонек, невольно напрягая слух.

— Не знаю. Но я слышал ее обычное пение. Низко так... словно ветер гудит и бронза. Знаешь... я ее понимаю. Те, внизу, просто глупы. Они считают, что служат ей, а сами вряд ли когда поднимались сюда просто так. Я приходил бы чаще, много чаще, если бы домашние не волновались. Здесь все иначе. Как будто весь мир с тобой говорит...

— А ты хорошо рассказываешь, — вздохнул Огонек. — Похоже, любишь ее. Таким я тебя не видел.

— Каким же видел? — ровные белые зубы сверкнули на темном лице.

— Ты... разный. Оборотень и есть. Бывает, лицо у тебя, а бывает — звериная морда...

Огонек напрягся, ожидая резкого слова или удара, но Кайе расхохотался.

— А с другой стороны — хвост...

Только сейчас напряжение немного отпустило, и мальчишка обернулся, осмотреться хоть самую малость. Заметил, что проем, из которого вышли, находится в стене наклонного каменного выступа. Два больших барабана стражами застыли по бокам — да, голос таких громадин услышит весь город! Крупные барельефы украшали стену, но сейчас было тяжело разобрать, что на них. Как и узор на полу: какие-то круги, линии и знаки, отдаленно напомнившие Круг Неба.

— Тут днем по тени смотрят за солнцем, а ночью высчитывают движение звезд, — пояснил Кайе.

— Зажги факел, — попросил Огонек, увидев два в держателях около входа. Спутник мотнул головой:

— Незачем. При свете хуже поймешь, каково здесь.

Еще не до конца смерклось, однако небо было черное почти, и на западе ярко-оранжевая полоса над горами становилась все уже. Небо, казалось, совсем рядом. Мальчишка вскинул голову, рассматривая звезды. Созвездия его заметили; чуть приблизились, вглядываясь в свой черед. С одного сорвалась блестящая капля, полетела в Огонька. Башня накренилась. Голова вновь закружилась, и он охнул невольно.

— Она хочет этого, — пробормотал Огонек, вздрагивая. — Она... — опомнился, оглянулся — белки глаз спутника поблескивали в свете звезд, а камни под ногами казались очень ненадежной опорой.

— Так, по привычке. Она не голодная, — улыбнулся Кайе. Огонек судорожно сглотнул:

— Звезды так близко. Словно падаешь в небо...

Потом снова рискнул оглядеться по сторонам. Теперь сожалел, что солнце садилось стремительно, ничего не увидеть толком. Темные пятна — сады и рощицы, светлые — площади с огнями по всем сторонам, еще храмы видно, тоже подсвеченные... а в остальном и неясно, где бедные улицы, где богатые, а уж как дома стоят и подавно. Еще недавно метался там, внизу, словно муха в прижатой к земле перевернутой плошке.