Откинув циновку и нахлобучивая кивер, появился Булстрод.
— Пошли. Бумаги с тобой, Пекхэм?
Привратник в бунгало комиссара был облачен в алую с золотом ливрею и алый с золотом тюрбан, и носил на шее свисток на серебряной цепи — символ его звания. Он провел их через веранду мимо череды отвешивающих поклоны туземцев и ввел в гостиную. Они молча расселись полукругом и принялись ждать. Огромная комната была в изобилии заставлена мебелью черного дерева и, несмотря на то, что над головой поскрипывала тройная панка, пыль почти не шевелилась. Булстрод вытянул ноги и задремал. Родни старался не смотреть на Кэролайн. Комиссар явно намеревался заставить их подождать: возможно, чтобы показать туземцам на веранде, кто является повелителем и армии, и Булстрода.
Несколько посетителей успели закончить свои дела и наконец привратник объявил, что теперь комиссар-сахиб соизволит принять полковника-сахиба, майора-сахиба, капитана-сахиба и мисс-сахибу.
Делламэн стоял за широким столом. Он был в строгом темно-сером сюртуке, белых брюках и белой сорочке с узким черным галстуком. Родни заново осознал, какой он крупный, умный и напуганный. Но пока комиссар полностью держал себя в руках и приветствовал их весьма сердечно, хотя не мог не понимать, что они здесь не по простому делу.
— Мисс Лэнгфорд, полковник, майор, капитан — рад вас видеть. Садитесь, пожалуйста. Джентльмены, сигары? Надеюсь, мисс Лэнгфорд не возражает против табака? Нет? Приношу свои извинения за то, что заставил вас ждать, но мне приходится вести множество деловых разговоров. Когда имеешь дело с посетителем из туземцев, главное — ни в коем случае не садиться. Тогда он тоже не станет рассиживаться. Я уверен, что вы тоже прибегаете к этому способу, полковник?
Булстрод усмехнулся и брякнул саблей о ножку стула. Гладкая речь Делламэна потекла дальше:
— Вы обратили внимание на последнюю парочку? Это землемеры, занимающиеся переустройством. Мне наконец-то удалось убедить правительство провести его на нашей территории!
Кэролайн прервала его:
— Что такое "переустройство"?
Булстрод нахмурился. Родни закусил губу: у нее просто болезнь какая-то — все выяснять! Потом по ее лицу он понял, что она задала вопрос отчасти для того, чтобы сделать разговор менее страшным для Делламэна.
Тот был в восторге.
— "Переустройство", мисс Лэнгфорд, это обследование земельных угодий с целью оценить заново их сельскохозяйственную ценность и на этой основе определить размеры доходов, которые могут быть взысканы с них в качестве налогов. В процессе устройства и переустройства мы вскрываем и фиксируем множество фактов, касающихся земельной собственности. Это очень, очень долгое дело — арендованная территория насчитывает шесть тысяч девятьсот восемьдесят три квадратные мили — и завершится оно, когда я давно уже буду в отставке. Но оно крайне необходимо. Мы до сих пор работаем с данными, полученными от кишанпурских раджей, а они неточны просто на удивление. Мы должны будем определить тип почвы и оценить, какое воздействие оказывают улучшившиеся пути сообщения и ирригация. Например, когда в 1809 году мы арендовали территорию у Раванов, старые оросительные каналы были в полном запустении; часть из них мы привели в порядок и начали строить новые, лучшие. При составлении документов о переустройстве все это, и тысячу других вещей, надо будет принять в расчет. Это весьма любопытно. Смотрите.
Он протянул руку в висящей на стене карты, и, внезапно перейдя на нормальный английский язык, в нескольких доходчивых предложениях сделал ясными сложные законы, касающиеся земельных владений, доходов, и правил наследования, бытовавшие на арендованной территории. Он был краток и блестящ и даже Булстрод был вынужден кивнуть в знак одобрения. Но Кэролайн повела себя не совсем так, как ожидал Родни. Она, конечно, была заинтересована, но в тоже время, как ему показалось, испытывала что-то вроде ревности. Она все прекрасно поняла и ей хотелось использовать свой собственный ум для решения таких же важных и больших проблем, как эта. Но она знала, что находится в ловушке еще более безнадежной, чем Делламэн. Он мог вернуться в Англию (когда скопит свои деньги), завоевать признание на широкой английской сцене и в один прекрасный день стать ровней Пальмерстону, Гладстону и Дизраели. Но она не могла изменить свой пол или нарушить традицию, которая сковывала возможности женщин.
Булстрод подобрался, пролистнул бумаги и отрыгнул. В воцарившейся тишине он сказал:
— Простите, что прерываю вас, комиссар. У меня важное сообщение. Мисс Лэнгфорд, начнем с вас.
Делламэн резко опустился на стул. По лицу его словно провели рукой, и на нем появилось выражение сдержанной беспристрастности. Кэролайн третий раз за неделю рассказала свою историю. Родни продолжил, изо всех сил стараясь не смотреть на Делламэна, потому что не любил хладнокровно наносить раны, и не выносил вида извивающейся жертвы.
Слушая их рассказ, комиссар слегка побледнел; к концу он покрылся красными пятнами и поднял свои глаза навыкате на Булстрода. Он медленно заговорил:
— И вы, полковник, вы все это позволили? Вы за моей спиной отрядили свою кавалерию?
Джордж Булстрод поцыкал зубом и тяжело повернулся всем массивным телом, чтобы встретиться взглядом с комиссаром.
— Да.
Наступило долгое, безжалостное молчание. Родни не сводил глаз с пола. Было очевидно, что сейчас скажет Делламэн. И после долгой паузы он это сказал.
Он говорил твердо и уверенно. И если бы пухлые пальцы не теребили линейку черного дерева, если бы в голосе не появились привычные переливы, и если бы Булстрод не предсказал его речь с такой точностью, Родни бы с радостью ему поверил. Кэролайн была права, когда увидела, что он нуждается в помощи. Булстрод был прав, когда говорил, что взятки не имеют значения. Чарльз Делламэн управлял арендованной территорией Бховани лучше, чем кто бы то ни было. Таящийся внутри напуганный Делламэн каким-то образом понимал и землю, и людей. Мириадам, которыми он правил, было все равно, берет ли он взятки: он защищал их, и нес им мир и справедливость. Что значило все это дело по сравнению с переустройством земли, с задачей обеспечить доверие и процветание?
Делламэн говорил недолго. Он отрицал, что брал взятки или когда-либо закрывал глаза на какую-либо контрабандную торговлю. Что касается провоза оружия, то, по его словам, он был полностью осведомлен об этом; провоз был связан с таким щекотливым и секретным политическим обстоятельством, что его нельзя было доверить даже бумаге. Он был искренне поражен, узнав, что Серебряный гуру — англичанин, но рад это слышать, поскольку гуру играет важную роль в его переговорах, и он, Делламэн, отныне может быть уверен, что его доверие не будет обмануто...
В конце концов он перешел в наступление. Он перевел взгляд с Родни на Кэролайн, не обращая внимания на Пекхэма, и сказал тяжело и властно:
— Вы двое, подстрекаемые полковником Булстродом, вели себя как злобные озорники, играющие с огнем. Ваше неумелое и бестолковое вмешательство могло нанести урон нашему положению в Индии. Ни более, ни менее. Я сделал все, что в моих силах, чтобы остановить вас, только что не объяснил вам то, что вам знать не положено. Вы, сэр, — тут он взглянул на Родни, — человек военный, поэтому вина лежит не столько на вас, сколько на вашем командире. Но совершенно очевидно, что свойственная вам неуравновешенность способствовала той готовности, с которой вы последовали его замыслу. Но вы, мисс Лэнгфорд — именно вы являетесь зачинщицей всей этой нелепицы! Я пытался вас удержать. Я неоднократно делал намеки вашей кузине, леди Изабель, в расчете, что они достигнут ваших ушей. Я взывал к вере, честности и здравому смыслу, которыми, как я полагал, вы наделены — но тщетно! Вы приберегаете свою веру для индийских раджей и продолжаете упорствовать в заблуждениях. Полковник Булстрод, ваше поведение оставляет у меня впечатление, что вы полностью утратили чувство меры, необходимое при вашем высоком звании. Тем не менее, — уверенность полностью вернулась к нему, поскольку все молчали и никто ничего не возражал, — давайте предадим все забвению и вернемся каждый к своим обязанностям. Я не желаю, чтобы последние полгода, которые я проведу на службе Компании, были омрачены дурными чувствами и взаимными упреками по поводу этого несчастного недоразумения.
— Вы уходите в отставку? Я об этом не знала.
— Могу только повторить, мисс Лэнгфорд — вам известно далеко не все. Да, я уезжаю. Я частным образом установил связи с некоторыми деятелями парламента и намерен на родине целиком посвятить себя политике.
Голос его почти не изменился, но последняя фраза прозвучала неприкрытой мольбой: "Я почти что выбрался из этого лабиринта - будьте же милосердны".
Булстрод, который сидел с закрытыми глазами все время, пока комиссар произносил свой выговор, шлепнул на стол пачку бумаги.
— Мой официальный рапорт в двух экземплярах. Подтвердите подписью вручение и верните мне один экземпляр, комиссар.
Делламэн схватил перо и сердито расписался. Булстрод глянул вниз:
— Время и число, комиссар, будьте любезны.
Когда они были проставлены, он вручил заверенную копию Пекхэму, и с прощальным кивком выкатился из комнаты. Остальные вышли следом. Комиссар Бховани съежился в кресле, уставившись на белые листы бумаги, разбросанные по столу.
Булстрод и Пекхэм направились в гарнизонный штаб; Родни и Кэролайн медленно шли сквозь ряды казарм на север. Солдаты разбрызгивали воду из мехов, чтобы прибить дорожную пыль, и воздух был чистым и свежим.
Кэролайн сказала:
— Мы опускаемся все глубже, слой за слоем, и каждый следующий слой хуже предыдущего. Хотел бы я поверить, поверить по-настоящему, что мы добрались до самого нижнего слоя, но я не могу. А вы?
Он знал, что не может. Там, в глубине, клубились чувства и подозрения, для которых не было названия. Он знал только, что при одной мысли о них испытывает неловкость и стыд.
Он промолчал. Девушка продолжала бесстрастным печальным голосом:
— Я слышала, что у генерал-губернатора в Калькутте дворец в георгианском стиле, а его гостиная вся белая с золотом. Я так и вижу, как он, бедняга, сидит за столом, смотрит через окно в сад и ломает голову над тем, что случится, если в Кишанпуре произойдет восстание. Но долго заниматься этим он не может: ему и без того хватает, над чем ломать голову. Он, конечно, знает, что есть такой комиссар Делламэн, но вряд ли он знает его.
Родни кивнул. Генерал-губернатор ничего не знал о характере Чарльза Делламэна, который состоял у него на службе — ни о его способностях, ни о его скрытых амбициях, ни о его продажности.
— А потом — интриги рани, интриги девана, интриги Серебряного гуру. Мистер Делламэн поставил ногу в водоворот и его затянуло. А под этим — еще чьи-то интриги, и опять взятки и подкуп.
А под этим — что? Так глубоко она не спускалась; она не знала, что там, на самой глубине, зло невозможно отличить от добра. Пытаясь сделать это, ты сталкиваешься с восьмируким идолом и тебя внезапно охватывают его желания, так что ты подчиняешься его правилам и разделяешь его веру. Горбатый белый бык лижет что-то шершавым языком; ночь пахнет женщинами и высохшей мочой; вдоль фриза, изображающего бесконечно сплетающиеся тела, плывет дым; и люди горстями кидают красный и голубой порошок в человека в пестрой одежде, с соколом и кинжалом. Где здесь истина?
— Для нас, англичан, не может быть двух мерок — только одна. Мы должны держаться своей мерки или уходить отсюда. Мы не должны, как мы это делаем сейчас, сохранять касту неприкасаемых и запрещать самосожжение вдов, уничтожать произвол в одном княжестве и поддерживать его в другом. Наша правая рука не может быть восточной, а левая — западной. Индия вовсе не грешна — просто она живет на свой лад. Раз уж мы правим, мы должны править как индусы, или сделать индусов англичанами. Но мы не делаем ни того, ни другого. Мы все ведем себя, как мистер Делламэн. Мы поставили ногу в водоворот. Временами я верю, что нас затянет и мы все утонем. Бог накажет нас за непоследовательность. Как Он накажет меня.
Она резко свернула к бунгало Хаттон-Даннов, и Родни пошел дальше один. Сегодня на ней было бледно-голубое платье и широкополая шляпа. У нее были слишком тонкие запястья и слишком хрупкие плечи, чтобы выдержать груз таких забот. Теперь, когда он приглядывался к ней чаще, его удивляло, как он мог не заметить красоты ее лица — может быть, потому, что оно было полно силы и серьезности, особенно глаза. Ей не следовало терять этой серьезности — уж ему-то было хорошо известно, какой пустой становится душа, начисто ее лишенная — но ей следовало бы научиться хотя бы иногда расставаться с ней и смеяться. Она не имела никакого права, в свои-то годы, полностью отбросить чувство юмора и полностью посвятить себя непреклонному служению Господу. Разве Бог, кроме всего прочего, не создал смех? Но она была гораздо добрее, чем хотела казаться, и ему захотелось ей помочь.
Гарнизонная жизнь поджидала его, чтобы поглотить без остатка, как после первого возвращения из Кишанпура. Тогда он какое-то время сопротивлялся ее уютной привычности; теперь он был только рад ей. Построения, муштра, клуб... они снова станут тем, чем были всегда — скучной и надежной тканью жизни.
Одиннадцатое апреля. Апрель... манговые дождики и ветреные сумерки. Май... слепящая полуденная жара. В мае чистое голубое небо к полудню приобретает серый чугунный оттенок. В мае спят на газоне, задыхаясь от недостатка воздуха под москитной сеткой, легкой как одеяние призрака; а когда налетает песчаная буря, приходится перебираться на веранду и тогда ночной сторож всю ночь напролет плещет воду на циновки; и только ближе к полуночи воздух под деревьями начинает остывать и слабо колыхаться, а цветы качают своими лепестками. Май — это сушь, пересохшее горло, 115 градусов в тени, солнце, хлещущее по поверхности плаца и стегающее по глазам.
В июне воздух день за днем становится все более влажным, а по небу плывут с юго-запада на северо-восток тяжелые облака. Во второй половине месяца в Бховани начинаются мусонные дожди. В прошлом году это случилось двадцатого, в пятьдесят пятом — девятнадцатого, в пятьдесят четвертом — двадцать третьего, а в пятьдесят третьем — восемнадцатого. Как и все в Бховани, он помнил точную дату окончания ежегодной пытки. Перед этим в течении нескольких дней бушуют грозы, дует ураганный ветер, гремит гром, клубится пыль и падают редкие капли дождя. А потом, в первый день сезона дождей, начинается гигантский ливень, который длится часами. Перерыв на полдня — и опять ливень, еще перерыв — и снова дождь. Когда идет дождь, большие капли падают сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, пока с неба не обрушивается водопад. Земля не успевает поглотить всю эту воду; она прибивает пыль, переполняет реки, и покрывает запекшуюся поверхность слоем скользкой грязи. Постепенно дождь ослабевает, но продолжает лить весь июль и август. Между ливнями по синему небу плывут белые кучевые облака, температура не редко поднимается выше 90 градусов, воздух чисто промыт и кажется набухшим от дождя и звуков бегущей воды.
