Князь Барбашин 4

 И всё же на корабле всем было немного не по себе. Если на кораблях или на стене найдётся кто-то, кто займётся наблюдением за их действиями, то он довольно скоро заподозрит неладное и поднимет тревогу. И хоть пока что наблюдателям было не до одинокого педжанджапа, даже Четвертаку стало казаться, что эта его затея не самая лучшая. Так что, когда тени стали заметно удлиняться, а на югах, как известно, темнеет рано и быстро, он велел Сантосо вести корабль назад ко входу в гавань.

 На их счастье, дозорный ланкаран оказался занят опросом двух джонгов, входивших в порт и пенджаджап, сноровисто проскочив в стороне, поспешил уйти подальше в открытое море, и в скором времени исчезнув из вида в упавшей темноте южной ночи.

 Получив подробные известия, Руднев адекватно оценил деяния своего подчинённого. С одной стороны, он влепил ему выговор (что немедленно сказалось на финансовой ведомости), с другой — наградил за находчивость и привезённые вести. А потом собрал большой военный совет, на который съехались все командиры эскадры. Вопрос же озвучен был лишь один: что делать?

 Эскадра Демака была просто огромна: шесть больших гурабов, десять джонгов и два десятка ланкаран, не считая мелочи в виде пенджаджапов. Правда, как и европейцы, демакцы испытывали проблему с креплением пушек и их откатом, после выстрела, а потому главные орудия у них были так же расположены по галерному, в нос. По бортам же крепились более лёгкие пушки, чьи ядра уже с пары десятков саженей не были страшны корпусам линкоров. И вся эта мощь шла в Бантен, везя с собой на транспортных гурабах и джонгах воинские отряды и припасы для осаждённой крепости.

 Высказать своё мнение начали с младшего по званию. Таков был закон, установленный на флоте князем-попаданцем. И самым младшим на совете оказался лихой мичман Устюгов, который предсказуемо высказался за решительную атаку. И сразу стало шумно в кают-компании...

 ...День выхода флота не задался с самого утра, ибо выдался маловетреным. И всё равно корабли один за другим снимались с якорей и медленно уходили с рейда. В результате солнце уже началось клониться к горизонту, а последние корабли ещё только выбирали якоря. Но эскадра, вытягиваясь в кильватерную колонну, тем не менее начала движение на запад, подворачивая на один-два румба влево-вправо, чтобы поймать неустойчивый ветер.

 Однако тот, вместо того, чтобы наполнять силой полотнища парусов, то и дело куда-то исчезал, и тогда паруса обвисали никчёмными тряпками, пока не налетал новый порыв. Бывалые мореходы, собравшись на баке, принялись высвистывать хороший ветер и под шутки и смех товарищей пускали за борт на щепках тараканов, как бы принося жертву морскому царю.

 Руднев, меряя широким шагом ют корабля, даже начал опасаться, что имеющий куда больше гребных судов противник вот-вот появится на горизонте и навяжет флоту свой рисунок боя. Но на его счастье, море было пусто, лишь носились над верхушками мачт крикливые чайки, да в пазах от жары выступала смола.

 "Жаворонок", используя вёсла, каждое утро убегал далеко вперёд, но и он не видел неприятеля. Возможно, тот всё так же стоял в Пеколангане и тогда у русских появлялся шанс сжечь его, как когда-то под Ревелем сожгли ганзейскую эскадру. Однако "добра" сходить до города и посмотреть, что там, адмирал разведчикам не давал, предпочитая иметь их под рукой.

 Устойчивый ветер задул лишь на третий день и флот, окутавшись белоснежной грудой парусов, помчался вперёд. Впереди, разрезая острым носом волну, неслись разведчики-пенджаджапы. Они-то первыми и увидали вражеский флот, что накатывал с запада на русскую эскадру.

 — Оне и есть, — гаркнул с верхотуры рея глазастый Овсей, которого Четвертак отправил туда с подзорной трубой, чтобы убедиться, что это идут их "старые" знакомые.

 — Ну и добре, — усмехнулся Устюгов. — Теперь пора и восвояси.

 Повинуясь его приказу, рулевые налегли на рулевые вёсла и "Жавронок" плавно развернулся на обратный курс, после чего, поймав парусами ветер, поспешил назад, к флоту.

 Получив данные о противнике, Руднев поднял глаза на вымпел и что-то прикинул в голове.

 — До встречи ещё минимум пара часов, если не больше, — сообщил он командиру линкора. — Дайте сигнал по флоту: "Команде обедать". Пусть мореходы силушки поднаберутся.

 — Так после сытного обеда в сон обычно клонит, — с усмешкой проговорил Скороходов.

 — Ничего, — отмахнулся Руднев. — По такому ветру и поспать успеем.

 Про поспать адмирал, конечно, пошутил, но часть команд действительно всё же успела вздремнуть на местах, прежде чем гром колокольного боя не сорвал с них сонную одурь.

 Разрезая дубовым форштевнем волну, "Двенадцать апостолов" под басовитое гудение парусов уверенно шёл в самую гущу неприятельского флота, ведя за собой остальной флот. Артиллерийские расчёты, откинув порты, подкатили заранее прочищенные выстрелами орудия, разнесли ядра и заряды, ещё раз осмотрели расставленные бочки с водой и уксусом. Марсовые тем временем натягивали сетки от обломков над палубой, тащили наверх запасные тросы, чтобы потом без задержек сплеснять боевые повреждения.

 Демакцы, подвернув и слегка наклонив свои паруса "танжа", тоже шли навстречу, не сворачивая с курса, собираясь легко сокрушить горстку врагов. Их канониры уже застыли у своих орудий, с нетерпением ожидая команды. И она, в конце концов, прозвучала. Шести и десятифунтовые мериамы изрыгнули огонь и дым, отправив в полёт каменные ядра. Часть из них пронеслась над мачтами российских кораблей, другая легла у бортов и лишь третья, самая незначительная, выбила деревянную щепу, не нанеся какого-либо сильного ущерба. Впрочем, не на точность артиллерийского огня рассчитывали демакские адмиралы, а на крепость абордажных команд. На гурабах их было под четыре сотни, на джонгах по две, ланкараны же везли от полусотни до полутора сотен бойцов, противостоять которым в рукопашном бою мало кто мог.

 Однако Руднев вовсе не собирался играть по правилам противника. Когда до демакских кораблей оставалось сотня саженей, линкоры один за другим стали поворачивать на ветер, замедляя ход. Мореходы брасопили реи, подбирали верхние паруса, выравнивая линию. Грозно выглядывающие в порты могучие пушки молча наблюдали за тем, как вражеская армада подбиралась всё ближе и ближе, обстреливая их из лёгких поворотных лейлов. И только когда следом за линкорами в линию легли и бриги, а до передовых гурабов оставалось саженей сорок-пятьдесят, прозвучал ответный залп.

 Всесокрушающий залп двойными зарядами был страшен. Приём, взятый из тактики более поздних времён, при отсутствии адекватного ответного огня, показал себя во всей красе. Ни одно ядро, ни один книпель не пропали даром! Огненный смерч разрывал паруса, а ядра с такой силой вонзались в борта, что прошибали их насквозь. В результате палубы передовых вражеских кораблей превратились просто в месиво из щепы и растерзанных тел.

 — Разворачиваемся все вдруг, — скомандовал Руднев, зорко наблюдая за действиями противника и готовый в любой момент изменить заранее спланированный рисунок боя.

 — Есть! — мгновенно отреагировал Скороходов. — Сигнал к повороту!

 Репетование сигнала через держащееся в стороне авизо заняло определённое время, но, не смотря на пороховой дым, управление флотом потеряно не было и вскоре на авизо подняли флаг, означавший, что все увидели и распознали команду.

 — Руль лево на борт!

 Рулевые налегли на румпели (штурвальное колесо на линкоры пока что ставить всё же побоялись) и "Двенадцать апостолов", совершив оверштаг, лёг на обратный курс, оказавшись, таким образом, в конце колонны. Вновь загремели пушки теперь уже другого борта.

 Ожесточение боя нарастало с каждой минутой. Демакцы, изредка постреливая из орудий, старались сойтись на абордаж, чтобы использовать своё преимущество в живой силе, а русские, раз за разом срывали это их намерение, гвоздя из пушек с той скоростью, с какой только можно было это делать, не дав им разорваться от жара. На вражеских кораблях тушили многочисленные пожары, а наиболее избитые суда просто вываливались из боя. Шестнадцать грозных бойцов Нунсантры не могли одолеть девятерых пришельцев. Как и два десятка ланкоран, вокруг которых кружили всего четыре шхуны, но чьи пушки наносили демакцам немалый урон.

 Понимая, что врагов просто сильно больше, командир "Ястреба", ставший на время младшим флагманом, выбрал за основу тактику "кусай и беги". Набрав скорость, шхуны проносились мимо ближайшего вражеского корабля и обрушивали на него всю мощь своих орудий, после чего стремительно убегали в сторону, прежде чем тот успевал повернуться носом, чтобы нанести им хоть какой-то урон. Впрочем, несколько раз демакцам удалось подловить русских, но две шестифунтовые пушки не шли ни в какое сравнение с пятью полупудовыми единорогами. Ведь последние били и сильнее и дальше, что позволяло русичам диктовать приемлемую именно для них дистанцию. И как ни крепки были борта яванских кораблей, но противостоять калёным ядрам постоянно они не могли.

 Восемь часов. Долгих восемь часов длился бой. Впрочем, боем он был лишь первые два часа, а всё остальное время это было избиение. Гурабы и джонги не успевали повернуться носом, да и когда успевали, то их ядра не творили того кошмара, что творили ядра русских пушек. Про бортовые же лейлы и вовсе нечего говорить. Они были хороши против подобных им орудий и перед абордажем, выкашивая бойцов врага, но пробить дубовый борт были не в силах. А в ответ летели книпели и цепные ядра, убивавшие людей и сносившие мачты, толстые борта прошивали чугунные шары и шипящие фитилём бомбы, взрывавшиеся внутри корпуса. Калёная картечь сметала всё живое, а зажигательные снаряды радостно плескались огнём.

 В результате к концу восьмого часа на поверхности моря качались лишь пять избитых остовов и куча обломков, за которые хватались сотни людей. Ланкаранам повезло больше: от полученных повреждений потонул только один, а остальные продолжали свой смертельный танец, так как они были скованны кораблями конвоя, который сейчас спешно удирал к берегу. Бой показал, что наличие на борту транспортов сотен воинов, умеющих сражаться, никак не поможет спасти суда и их груз. Новый союзник Сунда воевал совсем не так, как уже привычные всем португальцы, хотя тоже полагался на мощь своих пушек. Но португальцы хоть привычно главные пушки в нос или корму ставили, что позволяло хотя бы в теории уравнять шансы, а эти же по бортам ухитрились свои главные орудия воткнуть. И как они только с откатом справились? Ведь чем мощнее орудие, тем дальше его отбрасывает. Бывали случаи, когда выстрелившая с одного борта пушка просто вылетала в море через другой борт, и хорошо, если по пути никого не покалечив. Но убегать самим им было не по чести: военные корабли для того и ставят в конвой, чтобы транспорта охранять. Так что экипажи ланкаран, видя, как на них накатывается колонна больших кораблей, только что избившая их главную силу, готовились к последнему бою. Однако упавшая тьма спасла их от немедленного избиения, позволив улизнуть обратно в порт.

 Однако, если несколько дней назад из Пекалонгана выходила мощная эскадра, то обратно вползали побитые остатки, вселяя в сердца людей чувство тревоги. Ведь если не считать неудачного похода на Малакку, то победить демакский флот до этого момента не мог никто. Именно поэтому наместник султана, рассматривая побитые и обожжённые корабли, и захотел выяснить всё из первых рук, но оказалось, что адмирал и его главные помощники не вернулись из похода. А командовавший отрядом ланкаран рассказывал какие-то басни, явно выгораживая собственную трусость и нерадение. Наместник даже собирался арестовать его, но приход русского флота спас моряка от подобной участи. А вот его корабли спасти не могло уже ничего.

 Русские повели себя в гавани как тот слон в посудной лавке, то есть побили и сожгли всё, до чего не смогли дотянуться. Даже по городу умудрились пострелять, вызвав в нём многочисленные пожары. А после, забрав все ценные трофеи, величаво удалились обратно туда, откуда и пришли. В Бантен...

* * *

*

 С той поры, как братья Таракановы впервые познакомились с князем Барбашиным, прошло уже немало лет. И сейчас даже им самим не верилось, что когда-то идеи юнца казались им сущей нелепицей, а сам князь очередным ничем не примечательным аристократом из того сонма знатных людей, которым просто повезло родиться с золотой ложкой во рту. И если б не родство с Шуйскими, они бы подобного нищеброда и на порог не пустили. Мало ли что князь, они и не таких обламывали, пользуясь поддержкой самого государя. Вот только Шуйские в Новгороде — это величина, и портить отношения с ними братья не хотели, так что предпочли рискнуть деньгами, оснастив для князя корабль и оплатив тому "охочих людей". И только потом, когда навязанное им предприятие внезапно оказалось вполне себе прибыльным, они более внимательно присмотрелись к "компаньону" и поняли, что юный князь умел не только сабелькой махать и с холопов недоимки истребовать. Он был полон идей, порой непонятных, порой подсмотренных у тех же немцев, но уже переделанных под местные палестины. И, главное, от всех этих идей шёл запах не только больших вложений, но и больших прибылей. Так что стоит ли удивляться, что последующее сотрудничество принесло братьям изрядную пользу. Каперство, паи в торговых компаниях, собственная страховая компания и мануфактуры — всё это позволило им в короткие сроки даже не удвоить, а утроить собственный капитал и ещё сильнее укрепить своё положение в обществе. Но если Василий Никитич не видел себя нигде, кроме Новгорода, то вот Владимир Никитич хотел большего. И однажды, оставив на брата все торговые сделки, приобрёл себе неплохой двор в Москве и отъехал в столицу, дабы из ушлого купца подняться на ступень выше, влившись в стройные ряды дьяков-крючкотворов. Таким образом, братья собирались осуществить слияние финансовой элиты и чиновничьего аппарата, где каждый из них отвечал за свою сторону дела и активно помогал второму при возникновении сложных ситуаций. А поскольку связей с Москвой купцы, испомещённые в своё время в Новгород, не теряли, да и уважением со стороны Василия Ивановича пользовались немалым, то хлебную дьяческую должность при дворе Владимир Никитич получил довольно быстро. И столь же быстро наладил хорошие отношения с теми, кого не стоило видеть в оппонентах. К примеру, с дьяком Григорием Дмитриевичем Загряжским, который после смерти Мисюрь-Мунехина и Луки Семёнова быстро входил в силу.

 Так что всё было у Владимира Никитича под контролем, кроме одного: самостоятельного выбора, за какую партию стоять. Да, все дьяки считались людьми государевыми, но, как и Боярская дума, тоже делились на сторонников Шуйских, Бельских, Рюриковичей или Гедеминовичей. Постоянно растущий бюрократический аппарат просто не мог существовать вне подобного деления. И Тараканов, прибывший из Новгорода, где сильны были позиции именно Шуйских, автоматом был признан их сторонником. Впрочем, Владимир Никитич, давно знавший расклады при дворе, не сильно то и огорчился подобным. Его купеческой душе предпочтения "шубников" были куда ближе. Да и отношения с Василием Шуйским были давно налажены. К тому же и главный деловой партнёр, ставший к этому времени достаточно видной фигурой на внутриполитическом олимпе, тоже принадлежал к шуйской партии. Так что, жил Владимир Никитич в Москве как у Христа за пазухой. И сына своего к новому делу подводил неспешно.