Опекун для юной девы

— Вот только понять не могу, что не так с твоей аурой, — Гизар все рассматривал его, задумчиво и излишне пристально. Зацепился взглядом за что-то, когда Ар хлестнул в него потоком своих переживаний, и теперь все никак не мог понять, что же его так смутило? Что-то было неправильно, но что?

— А что с ней не так? — мгновенно ощетинился Аршез. — Гиз, я, конечно, ценю твое внимание к своей персоне, но я не к спектрографу на прием пришел, мне карту сущности составлять не требуется.

— Не факт. Отсветы у тебя... чужеродные. Ты когда закрываешься, их не видно совсем, а как открылся, чтоб воспоминания разделить... Никак не могу сообразить, где я такое видел... Структура словно чужой нитью прошита... Или я это где-то читал... Нет, не помню.

— Ну и сделай уже одолжение — не лезь, куда не просили. Без твоих изысканий тошно.

— Все, ладно, прости, забыли, — Гизар прикрыл на секунду глаза, отключаясь от непонятной картинки на тонком плане. И решительно сменил тему, — Так что Арик, какую деву нынче в спутницы хочешь? Умную или красивую?

Аршез бездумно улыбнулся дежурной шутке, но мысль невольно запала.

— А знаешь, — отозвался он неожиданно для самого себя, — Скромную хочу. Невинную. Чтоб робела...

— А к доктору нет, не хочешь, извращенец малолетний? — Гизар запроса не оценил. — Может, мне тебе еще изнасилование организовать? Найти ту, что предпочтет смерть твоим прикосновениям?

— Да нет, спасибо, это я и сам... адресок знаю, — Аршез невесело усмехнулся. — Разумеется, меня интересует дева, которая в курсе, зачем ее позвали, и хочет этого не меньше, чем я или ты. Просто немного стесняется, а не начинает раздеваться еще прежде, чем меня увидит. Это что, такой криминал?

— Немного они все стесняются, — пожимает плечами Гизар. — Кто мы и кто они? Эту разницу с наскока не перепрыгнуть. Но без святой невинности давай мы все-таки обойдемся. Я, знаешь ли, хочу развлекаться, а не вытирать чьи-то сопли. Заставлять человека делать то, к чему он не готов и чего он не хочет как-то не кажется мне забавным.

— Ладно, ладно, уговорил. Согласен на опытных, страстных и смешливых, — Аршез вскидывает руки, демонстрируя капитуляцию. — А то как-то давно я не слышал, чтоб смеялись просто от удовольствия.

— Вот это уже разговор, — полистав какой-то талмуд, светлейший Гизариадар решительно потянулся к телефонной трубке.

* * *

На природу в рабочем костюме не полетел. Все же зашел домой переодеться. Дом был пуст. И эта пустота, вместо того, чтобы одарить покоем родного дома, своего собственного дома, где ты можешь расслабиться и быть собой, просто потому, что нет тех, перед кем следует притворяться... неожиданно эта пустота показалась гнетущей. Нет тех, кому ты дорог таким, как есть. Нет тех, кому ты нужен таким, как есть...

Взгляд упал на незаконченное ободверье, на разложенные инструменты. А может, ну его, этот пикник, просто остаться и продолжить работу? Он взялся за крупную, сложную композицию, ее наскоками не закончить, она требует времени и сосредоточенности.

Да только кому оно надо, его ободверье? Его работа, в которую он вкладывал душу? Кому нужна его душа? Он хотел, чтоб его дом стал домом для человеческой девы, хотел подарить ей место, где гостью из чуждых земель окружал бы покой и уют... Не сумел. То он слишком навязчив и его слишком много, то он слишком фальшив, неестественен, отвратителен. Сноб и жлоб. Ну и...

Нож вошел в деревянный массив по самую рукоять. Недоделанную "крону ивы" рассекла уродливая трещина, часть мелких деталей обломилась, ударившись об пол с сухим обвиняющим стуком. Он развернулся и вышел вон.

На их излюбленном месте на берегу Серебрянки его уже ждали. Три прекрасные человеческие девы и два добрых друга, в чьем обществе было так приятно расслабиться и, окунувшись в пиршество плоти, забыть обо всем. И остаток неудачного дня растворился в пьянящих ароматах всеобщего удовольствия. Страсть текла через их тела, энергии сплетались, наслаждение застило разум. А насыщение столь необходимыми живительными силами приносило покой душе.

Не бывает неразрешимых проблем. Он справится, он со всем разберется. И все обязательно будет хорошо. И у него, и у его маленькой девочки. И чего, в самом деле, он так зациклился на ее словах? Малышка просто растерялась в непривычной обстановке, почувствовала дискомфорт, вот и наговорила лишнего с перепугу. Сейчас, наверное, уже успокоилась.

Домой он вернулся в сумерках. Почувствовал запах новых продуктов в холодильнике, заметил пару новых книг в гостиной. Ани не было.

Ар тихо выругался. Поздновато уже для прогулок. Куда она ушла? Сосредоточился на ощущениях, вчитываясь в оставленные девой следы. Продукты она принесла, но ужин себе не готовила, даже не задержалась на кухне. А вот в кресле сидела долго — расстроенная, подавленная... Расстроенная куда больше, чем в тот миг, когда она входила в квартиру.

Он взглянул на купленные девочкой книги. "Города человечества" и "Сто самых ярких достопримечательностей родного края". В обоих текста гораздо меньше, чем картинок, это скорее сувенирные альбомы, чем справочники по особенностям местной жизни. Но что-то же она там вычитала. Расстроилась. Ушла... Куда?

Попытался прислушаться к ощущениям. Если уж ее отсветы прошили ему ауру, то должен быть с этого какой-то прок. Должен он ее чувствовать. Вышел на крышу, чтоб не отвлекали энергетические напластования квартиры, сосредоточился. И сумел уловить направление. Машину брать не стал, взлетел так, надеясь, что в сгущающихся сумерках его не заметят. Фонари уже зажгли, и они надежно светили в глаза всякому, кто вздумал бы поднять лицо к небу.

Свою девочку нашел в парке — опустевшем и темном, совсем одну. Сидела, сгорбившись, на скамейке, что-то крепко сжимая в кулаке. Чуть вздрогнула, почувствовав его приближение, но сбежать уже не успела, он не дал. А может, и не собиралась она никуда бежать, вот только выяснять это желания не было. Стремительно опустился за ее спиной, положил руки на ее плечи:

— Поймал, — очень мягко шепнул ей в волосы.

Она прерывисто вздохнула, но отстраняться не стала. Да и страха он в ней не почувствовал. Только тоску.

— Можно я присяду?

Она кивнула. Он обошел скамейку и сел рядом.

— Уже поздно, а ты так и не ужинала.

Вновь вздохнула. Устало, обреченно, раздраженно.

— Это все, что тебя волнует? Что бы ни случилось, ты переживаешь только о еде?

Он осторожно протянул руку и обнял ее за талию. Потянул на себя, вынуждая прижаться. Она чуть вздрогнула, соприкасаясь с ним так плотно, попыталась бороться с собой, но не выдержала, опустила голову ему на плечо. Закрыла глаза, почувствовав, что холод, сковавший сердце, чуть отступает.

— Через несколько лет после моего рождения, — негромко начал он, — по нашей стране прокатилась страшная эпидемия. Она была чудовищна сама по себе, смерть забирала, казалось, все живое. А одним из ее последствий стал голод. Он продолжался не один год, мы питались случайным образом, раз в несколько дней, если повезет. Но самым ужасным было не то, что тебя тошнит желчью, пустой желудок скручивают спазмы, и голова разрывается от боли. Это физиология, к ней привыкаешь. Самым жутким было чувствовать страх моей матери... Мы открыты эмоциям друг друга, я вроде рассказывал... И день за днем, год за годом в своем очень раннем детстве я чувствовал ее страх. Страх, что она не сможет найти мне еду, страх, что я не выживу на таких скудных порциях, что она не вытянет меня, что я умру от голода у нее на руках. Она не боялась за себя, только за меня, за ребенка... Этот страх очень трудно забыть. И где-то в глубине меня он все еще живет — этот панический страх за голодного ребенка. Что я не сумею тебя накормить, а значит, не сумею и защитить. Потому что еда — это защита. Хорошая, полноценная еда — это защита.

— От чего? — очень тихо и подавленно спросила девочка.

— Для людей — от последствий общения с нами, для нас — от солнца.

— От солнца?

— Да. К моему народу оно неласково. Пойдем домой, Анют. Уже совсем темно, а нам неблизко.

Она кивнула, н тут вспомнила о том, что сжимала в руке.

— Ар, ты... ты сможешь меня простить? Пожалуйста, Аршез, я... я столько тебе наговорила, я не должна была... Я... я просто испугалась, что тебя теряю, что того Аршеза, которого я знаю, больше нет... и не было, наверное, а тот, какой ты... каким ты... как они тебя видят... Прости, мне так стыдно. Ты всегда был так добр ко мне, а я... сама же все и разрушила... Ты меня теперь, наверное, только о еде и будешь спрашивать?

— Ну с чего ты взяла, маленькая, что ты? — он нежно провел рукой по ее волосам, радуясь, что более серьезного повода для ее отчаянья не нашлось, погладил щечку, по которой уже скользили слезинки.

— Ты сломал его. Уничтожил. Не хочешь больше его для меня делать.

— Что сломал, ребенок?

Она разжала кулачок, показывая ему свое сокровище — искусно вырезанный из дерева листик ивы, длинный и тонкий, вот только обломанный почти посередине.

— Просто брак, маленькая, — легко соврал он. — Неудачно сделал надрез, пошла трещина... Такое случается, досадно, но не более того. Я заменю этот фрагмент, это не сложно, там и следа не останется.

— Правда?

— Ну конечно. Выбрось, не стоит хранить обломок.

— Нет, — она вновь сжимает кусочек в руке. Не поверила. Молчит, пытаясь собраться с силами. — Я не подхожу тебе, да? Не гожусь в избранницы для куратора? Не умею... сиять в твоем отраженном блеске, изображать достойную из достойнейших... Выгляжу, как ребенок, веду себя еще хуже, опозорила тебя сегодня...

— Перестань. Я рад, что ты понимаешь, что действительно не слишком правильно себя повела. И мне в самом деле было очень обидно услышать от тебя некоторые слова, которых, как мне казалось, я не заслуживаю. Но это не значит, что ты мне не подходишь. Это значит всего лишь, что над твоим публичным образом нам надо еще поработать...

— Да, — горько вздыхает она, — конечно. Что тебе еще остается, тебе меня подсунули принудительно, теперь приходится работать с тем, что есть... Сам бы ты меня никогда не выбрал.

— Я тебя уже выбрал.

— Не надо. Там не из кого было выбирать, всех разобрали уже... Меня никто и никогда не выбирает, ни в чем. Я вечно чуть хуже, чем требуется. На любом конкурсе мое место всегда четвертое. А знаешь, почему? Медали дают за первые три. Победителями объявляют первых трех. А я... вечно следующая... Вон ведь даже этот ваш... Ринат. Он ведь очень многих взял, и совсем не по алфавиту. Значит, выбирал. Но для меня у него в автобусе не нашлось места. Зато первой, кого посадили в следующий, была я. И потом... они все выбирали. Но меня не выбрал никто. И если бы ты выбирал, ты бы тоже меня не выбрал.

— Это мой самый страшный кошмар, ребенок, — очень тихо признался он.

— Какой? — не сразу понимает она.

— Что я не выбрал тебя. Что ошибся и навсегда потерял. Или что тебя выбрал кто-то другой. И мне привезли чужую девочку. Не тебя, — он сгреб ее в охапку, пересадил к себе на колени, обнял. Она не сопротивлялась. — Да слава Светочу, что никто из них на тебя не позарился! Да слава Светочу, что мне перед этим страшным выбором стоять не пришлось! Ты моя дева, Анют. Я сейчас тебя выбираю. И никогда от своего выбора не откажусь, что бы ты ни натворила, как бы и где себя ни повела. Просто будем стараться исправить. Хорошо?

Она несмело кивает. А он прижимается губами к ее виску, зарывается пальцами в ее волосы. Как же все-таки она умопомрачительно пахнет. Ни одна из тех, с кем он был сегодня, не пахла так — непередаваемо, восхитительно, волшебно. И никто не нужен, когда есть она — так близко, такая нежная, покорная, податливая...

— Ар, — она почти всхлипнула. Испуганная даже не его действиями, а своей на них реакцией.

— Да? — он все же оторвался от ее ямочки между ключицами, до которой и сам не помнил, как добрался губами. Взглянул на нее, отмечая и затуманившийся взор, и приоткрытые в истоме губы, и участившееся дыхание. — А давай я тебя, ребенок, целоваться, что ль, научу...

Она лишь нервно сглотнула, не сумев решиться ни на "да", ни на "нет". И его губы очень нежно, почти невесомо, коснулись ее. И реальность потерялась, растворилась в волшебных касаниях этих губ. Она отвечала сначала несмело, потом... Потом она просто горела в пламени неведомой прежде страсти, пила его губы и все никак не могла напиться, уже не осознавая, где она и где он, что можно, а что нельзя, что правильно, а что преждевременно. Она наслаждалась. Таяла. Тонула. Сгорала. Растворялась в его нежности и его дыхании...

И вдруг все кончилось. Она резко отброшена на жесткое сиденье скамейки, и только ветер холодит ее горящие щеки. Аня недоуменно оглядывается. Аршез стоит метрах в пяти от нее, упираясь лбом в дерево и тяжело дыша.

— Ар? — испуганно зовет его девочка.

Он не оборачивается, лишь поднимает руку в упреждающем жесте. Не подходи. Не зови. Я сейчас.

— У тебя все в порядке? — все же уточняет тихо и неуверенно.

И вновь в ответ лишь жест. Да, все хорошо. Жди.

Она ждет, все сильнее ощущая неловкость, все больше смущаясь — и их поцелуя, и его странной на него реакцией. Наконец он отмер, отцепился от дерева, подошел.

— Все, малыш, отпустило, — он протягивает ей руки, помогая встать. А затем целует ее кисти — одной и другой руки. — Я тебя не обидел?

Она лишь пожимает плечами, не в силах решить, как ей относиться к подобному поведению. Что это было вообще? Сам же начал...

— Прости, что так резко отстранился. Но мы ведь договаривались только на поцелуй, верно? А выполнять договор так не хотелось... Я совсем теряю от тебя голову, моя маленькая нежная девочка, — он с улыбкой вздохнул, сведя ее руки вместе и целуя уже ее пальчики. — Давай донесу до дома, Анют. Пешком далеко.

— А ты?

— А я... — он загадочно улыбнулся и подхватил ее на руки. — Ты ведь хотела узнать, как высоко я могу взлететь. Держись крепче, ребенок, и ничего не бойся. Ты мне веришь?

Она кивнула, радуясь возможности вновь прижаться к нему. И он взлетел. Так легко, будто и не держал ее на руках. Бережно пронес над темным парком, над засыпающим городом. И опустил на родную крышу.

— Не испугалась? — спросил скорее из вежливости. И сам ведь чувствовал — страх в ее душе не мелькнул ни на миг, там было лишь бесконечное умиротворение. Словно лететь над вечерним городом у него на руках — это самое правильное, что только могло с ней случиться.

— Нет, я же с тобой, — в ее глазах все еще светились звезды.

Он вновь коснулся губами ее губ. На этот раз совсем легко, и тут же отстранился, опасаясь вновь раздуть пожар страсти, с которым в прошлый раз едва совладал.

— Идем в дом, ты совсем продрогла.

А потом она готовила ужин, а он сидел и смотрел на нее. Как уверенно движется она по своей маленькой кухне. Как быстро и ловко нарезает что-то, держа пальчики так опасно близко к мелькающему лезвию. И сам не заметил, как мысль "только б не порезалась" трансформировалась в "пусть порежется". Не сильно, маленькая ранка, это ведь не должно быть больно. А он бы зализал... Представил, как слизывает капельку крови, выступившую на ее пораненном пальце, как она вздрагивает от удовольствия, волной прокатывающегося по ее телу...