Изображая украинское движение как серьезную угрозу единству русской нации и русского государства, предводители русского национализма указывали и на его слабые стороны: его приверженцами были студенты и интеллигенция, а среди народных масс, особенно крестьян, оно почти не имело поддержки. После 1905 года активисты украинской национальной идеи устремились в сельскую местность: открывали общества “Просвiта” по образцу тех, что действовали в Галиции, вели социалистическую пропаганду среди крестьян и выпускали газеты для крестьян на украинском языке. Но в 1907 году, с завершением активной фазы революции, власти жестко ограничили украинское влияние в деревнях, а в глубинку пришел русский национализм, достигнув популярности, о которой нерусские партии могли только мечтать.
Русская революция 1905 года внушила надежды нерусским активистам, большая часть которых считала, что социальное и национальное освобождение их народов тесно связаны. В случае Украины и Белоруссии радикальные социальные требования и национальные устремления шли рука об руку: почти все молодые деятели обоих движений разделяли социалистические взгляды. Их противники использовали этот факт, чтобы дискредитировать их в глазах властей и закрыть первую газету, выходившую на белорусском языке. Революция позволила украинцам организовать свою деятельность в Думе, мобилизовать своих сторонников на парламентских выборах, поднять знамя автономии и федерализма, наладить выпуск журналов и газет и распространить свои идеи среди интеллигенции западных губерний империи.
Но и активисты украинского и особенно белорусского национального движения не встретили понимания и поддержки от основных русских политических партий. Даже конституционные демократы, наиболее сочувствующие устремлениям лидеров нерусских народов, разделились по общерусскому вопросу на сторонников идеи Струве и на прагматиков, которых возглавил Милюков. Струве видел украинцев и белорусов частью большой русской культурной нации — так воплощалась его идея о превращении Российской империи в “нормальное” европейское государство. Милюков, со своей стороны, предпочел гражданскую модель русской нации, допускавшую автономию для развития нерусских культур. Но даже Милюков и его сторонники оказали не более чем символическую поддержку программе-минимум украинского движения того времени — введению украинского языка в систему школьного образования. Дума так и не приняла закон, который позволил бы учителям в украинских губерниях империи преподавать по-украински.
К 1914 году казалось, будто монархия успешно пережила революцию и приспособилась к новым политическим реалиям. Произошел переход к новой форме монархии, учрежден парламент, был найден способ заполнить его депутатами, в целом лояльными режиму. Нерусские народы успокоились после некоторых культурных уступок, а русский национализм создал прежде невиданную связь между монархией и значительным числом ее подданных. Были опасения, что разрешение украинцам и белорусам издавать книги на национальных языках приведет к расколу восточнославянского ядра империи, но они не оправдались. Народная поддержка единого и неделимого русского государства, равно как и русской нации, казалось, сильна как никогда — и все сильней укреплялась в западных провинциях империи, извечно беспокойных.
А в августе 1914 года, с началом Великой войны, единство этой воображаемой нации стало еще крепче — и создало условия для ее экспансии за пределы Российской империи.
Глава 11
Крушение монархии
18 августа 1914 года император Николай II подписал указ о переименовании столицы России: Санкт-Петербург, названный так его основателем Петром I Великим, стал Петроградом. Имя святого из названия исчезло — его заменило имя царя-основателя, и, что важнее, немецкое окончание — бург сменилось русским — град. Россия отказывалась от своего европейского наследия и начинала процесс постепенной изоляции от Запада. Это проявилось еще сильнее в 1920-х годах, когда Петроград переименовали в Ленинград в честь вождя русской революции. Апогея процесс переименований достиг в следующем десятилетии, когда власть захватил преемник Ленина — Иосиф Сталин.
Смена немецкого названия на русское произошла в самом начале Первой мировой войны, и вдохновлялась она небывалым подъемом русского патриотизма. Город переименовал сам император Николай II без специальных консультаций с министрами — явно в расчете на отклик масс, а не своего кабинета. Великая война стала не первым военным столкновением с западной державой — войн за XVIII—XIX века случалось немало, но в прошлом никто не предлагал переименовать столицу. Времена менялись. По обе стороны недавно возникшей линии фронта национализм был на подъеме, и война питала его лучше, чем что-либо другое. Предполагалось, что война будет краткой и победоносной, но все говорило в пользу того, что название поменяли надолго — и русские националисты ликовали. “Совершился великий исторический факт, — писала в те дни одна газета. — Столица Российской империи Петербург, более двух веков носивший это название, по Высочайшему повелению переименован в Петроград по указу императора. То, о чем давно мечтали лучшие из славянофилов, сбылось в великую эпоху борьбы славянства с германизмом”1.
За несколько недель до этого, 20 июля 1914 года, десятки тысяч горожан хлынули на площадь перед Зимним дворцом, где девять лет тому назад началась революция 1905 года. На этот раз они пришли не протестовать и требовать, а чтобы продемонстрировать свой патриотизм и верность монархии. Федор Шаляпин, всемирно известный оперный певец, вместе с собравшимися пел “Боже, Царя храни!” Люди опустились на колени, когда Николай II вышел на балкон, чтобы приветствовать их и зачитать манифест о всеобщей мобилизации. По сути, Россия была готова вступить в войну. Николай II объяснял, что решение правительства стало ответом на нападение Австро-Венгрии на Сербию, братское православное государство. “Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови с славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно”2, — гласил манифест. Николай заявил, что теперь, когда Германия объявила России войну, на карту поставлена не только славянская солидарность: “Мы непоколебимо верим, что на защиту Русской Земли дружно и самоотверженно встанут все верные Наши подданные. В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение Царя с Его народом… ”3
Война была представлена не как борьба одной европейской империи против другой, а как столкновение русского народа и всего славянского мира с германской нацией. Толпы, стоявшие перед дворцом со знаменами и портретами царя, откликнулись всем сердцем. В самом центре реяли два знамени: одно с призывом “Победа России и славянству!”, другое — со словами “Свободу Карпатской Руси!” Хотя в Петрограде вступали в войну под панславянским знаменем, русский вопрос составлял ее суть с самого начала. Одна из ближайших целей войны состояла в том, чтобы забрать под царскую десницу последнее наследие Киевской Руси — Карпатскую Русь (австро-венгерскую Галицию, Буковину и Закарпатье) и завершить воссоединение русских земель.
4 августа 1914 года русские войска перешли русско-германскую границу и вошли в Восточную Пруссию. Официальная риторика сфокусировалась на том, что необходимо сокрушить агрессивную тевтонскую мощь. На следующий день русское командование повело войска к границе с Австро-Венгрией, объявив своей целью освобождение многострадальных русских, угнетенных Габсбургами. Война на южном участке Восточного фронта должна была решить русский вопрос раз и навсегда, объединив всех русских под властью императора. А еще это дало уникальную возможность подавить украинские и белорусские национальные движения, набиравшие силу в империи, и добиться полного единения воссозданного русского народа.
В первые месяцы войны русский национализм переживал период небывалого роста, что неизбежно подпитало надежды предводителей русских националистических организаций. Они давно поддерживали русофильское движение в Галиции и боролись против украинских активистов, считая последних предателями русского народа, действующими внутри империи. Наконец их время пришло.
В августе 1914 года, накануне вторжения русских войск в Галицию, великий князь Николай Николаевич, верховный главнокомандующий всеми сухопутными и морскими силами Российской империи, издал воззвание, в котором наступление русских представлялось как освобождение многострадальной ветви русского народа. “Братья! Творится суд Божий! Терпеливо, с христианским смирением в течение веков томился Русский народ под чужеземным игом, но ни лестью, ни гонением нельзя было сломить в нем чаяний свободы. Как бурный поток рвет камни, чтобы слиться с морем, так нет силы, которая остановила бы Русский народ в его порыве к объединению. Да не будет больше подъяремной Руси!”4 А кроме того, в воззвании русское вторжение оправдывалось ссылками к истории: “Достояние Владимира Святого, земля Ярослава Осмомысла, князей Даниила и Романа, сбросив иго, да водрузит стяг единой, великой, нераздельной России”5. Наконец, Николай Николаевич обращался к украинским подданным Габсбургов, призывая их восстать против австро-венгерского правительства ради светлого будущего в Российской империи. “А ты, многострадальная братская Русь, встань на сретение русской рати. Освобождаемые русские братья! Всем вам найдется место на лоне Матери России”6.
Призыв к объединению или, скорее, воссоединению воображаемой русской нации, разделенной российско-австрийской границей, возобладал в первые дни войны, оправдывая конфликт словами об этносе и нации. Кроме того, он побуждал общество в самой империи поддержать войну, а “русских” за границей — выступить против Габсбургов. Если австрийские официальные лица и сомневались когда-либо, что Россия в грядущей войне использует против них русофильскую карту, воззвание устранило все сомнения и тем самым дало законное оправдание для облав и ареста русофилов.
В первые недели войны тысячи реальных и предполагаемых русофилов — интеллигенция, духовенство, деревенские старосты — были отправлены австрийским правительством в Талергоф, концентрационный лагерь недалеко от Граца, в полях Штирии. Туда попали 20 тысяч человек, трем тысячам предстояло умереть от голода и болезней. Многие из тех, кто оказался в Талергофе и Терезине, другом австрийском концлагере, на самом деле были не русофилами, а украинскими активистами. В хаосе войны политические деятели при любой возможности доносили на своих соперников властям. Украинофилы считали, что их оговорили поляки. Порой так и было, других же обвиняли свои, если кто-то не вовремя сказал что-то, чего не следовало говорить в военное время. Обычно это звучало так: мол, некто считает, что при русских будет лучше… Жителям Галиции и Буковины скоро предстояло узнать, так это или нет.
Первые месяцы войны принесли России не только большие надежды, но и ранние разочарования. Плохие новости пришли с фронта. После первых успехов в Восточной Пруссии одна из русских армий в конце августа 1914 года потерпела крупное поражение; другой армии тоже пришлось отступить. Но в Галиции, на австрийском фронте, русские военные операции шли успешно. Там 21 августа русские части вошли в Лемберг, его снова переименовали во Львов. Позже, в том же месяце, русские войска подошли к Перемышлю — сердцу Древней Руси с мощной крепостью, которую австрийская армия упорно защищала почти полгода. В марте 1915 года у изможденного австрийского гарнизона кончились боеприпасы, им пришлось сдаться. После этого Галиция и Буковина перешли под полный контроль России. Были разработаны планы нового масштабного наступления через Среднедунайскую низменность, чтобы захватить Будапешт и Вену и выбить Австро-Венгрию из войны. Мало кто при дворе сомневался в том, что и Перемышль, и вся остальная Галиция останутся русскими владениями навсегда. На очереди было Закарпатье, завершавшее “собирание” русских земель, которое, согласно русской историографии, начал в XV веке Иван III, первый русский правитель, назвавший себя царем.
Осенью 1914 года завоеванные земли были переданы под управление военного генерал-губернатора Галиции графа Георгия Бобринского, который считал своей главной задачей русификацию приобретенных территорий. Вступая в должность, он заявил: “Я буду учреждать здесь русский язык, закон и строй”7. Близким помощником генерал-губернатора в достижении этой цели был его родственник Владимир Бобринский, депутат Государственной думы и предводитель умеренных правых. С 1907 года Бобринский возглавлял Галицко-русское благотворительное общество: оно поддерживало русофильское движение и русофильские публикации в Галиции и на Волыни и лоббировало их в русском правительстве. Некогда он утверждал, что правительство, сражаясь за русское дело на реке Сан (приток Вислы, одна из водных артерий украинских земель, входивших в Австро-Венгрию), сможет успешно защитить его и на Днепре, ведь крах русофильского движения в Галиции усилит в Малороссии пропаганду украинофилов. И теперь Бобринский и его сторонники в Думе, в том числе архиепископ Евлогий (Георгиевский), которому поручили православную миссию в Галиции, обрели уникальную возможность претворить в жизнь свои идеи и русифицировать этот край.
Не только Лемберг стал Львовом: улицам и площадям в городах Галиции и Буковины теперь предстояло прославлять Александра Пушкина и других русских культурных и политических деятелей. Русский язык ввели в систему образования на смену украинскому. Для местных организовали курсы для овладения русским языком. Власти закрывали украинские газеты, запрещали продажу книг, изданных на “малорусском наречии” за пределами Российской империи. Под запрет попала даже переписка на украинском языке. Насильно прекращалась деятельность украинофильских организаций. Десятки их активистов оказались под арестом. Митрополит Андрей (Шептицкий), предстоятель Украинской грекокатолической церкви, был задержан в сентябре 1914 года и сослан в Центральную Россию, где его заточили в православном монастыре.
Предводителям и организациям русофилов, напротив, оказывали поддержку. Владимир Бобринский лично объезжал тюрьмы на новозанятых территориях и освобождал деятелей-русофилов, арестованных австрийскими властями. Русофилы, избежавшие ареста или освобожденные из тюрьмы Бобринским, прославляли в народе “Белого царя”, который наконец простер свою оберегающую десницу над многострадальным народом Червонной Руси, как в Средние века называлась Галиция. Русские благотворительные общества, которые присутствовали в регионе еще до войны, теперь двинулись в Галицию и Буковину открыто — помогать крестьянам во имя общерусской идеи. Но военное время диктовало некоторые ограничения русификаторской программы Владимира Бобринского и его сторонников. Военачальники, особенно великий князь Николай Николаевич, которого в армии любили настолько сильно, что это задевало самого императора, считали, что Галицию и Буковину необходимо сделать частью империи без промедления. Правительство, со своей стороны, хотело отложить включение этих областей в состав империи до подписания мирного договора. Удалось прийти к компромиссу: полное объединение отложили до конца войны, а до тех пор в приоритете были военные нужды. Военные желали не радикальных реформ, способных вызвать недовольство и мятежи, а стабильности в тылу. Полномочия православной миссии в регионе были сужены, и архиепископ Евлогий мог принимать униатские приходы только в том случае, если у них не было священника-униата (многие бежали или были арестованы австрийцами), и при условии, что переход одобрят не менее 75 % прихожан. Это изменение политики бросалось в глаза по сравнению с первыми месяцами оккупации, когда в печати сообщали о 30 тысячах униатов, обращенных в православие.
