Записки неинтересного человека (часть 1)

Я однажды спросил:

— Марк Лазаревич, а вы уже привыкли за все эти годы к опасности? Вам теперь, наверное, летать не страшно?

— Нет, Игорь, страшно. И в некотором смысле все страшнее и страшнее. Конечно, уверенности больше, чем раньше, но страшно каждый раз. Правда, когда летишь на новом самолете, всегда есть одна мысль — ни при каких обстоятельствах не дрогнуть, не поддаться панике, не катапультироваться раньше времени. Самое главное — посадить самолет. Это помогает.

Так я понял, что смелость не в бесшабашности и браваде, а в преодолении страха.

Интересные эпизоды

Солженицын

Нет, нет, с Александром Исаевичем я никогда не встречался, никогда даже издали его не видел и уже не увижу. Но эпизод этот непосредственно связан с его именем.

Впервые Солженицын "зазвучал" в "Новом мире" со своим "Одним днем Ивана Денисовича" и двумя рассказами "Матренин двор" и "Случай на станции Шепетовка". Это был первый прорыв суровой гулаговской правды на литературном фронте. Все это прошло "на ура", поскольку вписывалось в хрущевское разоблачение культа личности.

Но потом были изданы — уже за границей — "Раковый корпус" и "В круге первом". Издание чего-либо за границей — уже смертный грех. А потом, сколько же можно критиковать прошлое? Ведь так можно докатиться и до того, что дело вовсе не в Сталине, а в Режиме, его породившем!

Солженицына стали официально поливать, что не поубавило, а лишь прибавило его популярности у народа. Ведь на Руси испокон велось, что венец мученика за идею — это то, перед чем все преклоняются. И в общем-то это правильно: нужны люди-идеалы. Я думаю, что те, кто сейчас Солженицына чуть ли не осуждают (за что?) делают это либо из зависти, либо из подлости, либо — в лучшем случае — по глупости.

На предприятиях тогда собирались митинги, на которых клеймили зарвавшегося антисоветчика, писались коллективные письма от рабочих N-ского завода, солдат N-ской части и домохозяек N-ского жилого дома...

У нас в НИИ происходило несколько иначе, без многолюдных митингов. Приехала к нам некая мадам от райкома партии и устроила "социологический опрос": взяла интервью у Главного инженера, у начальника отдела, у рядового инженера, у рабочего, у матерого ученого, у молодого ученого и т.д.

Я попал в категорию молодых ученых.

— Скажите, пожалуйста, вы читали Солженицына?

— Да.

— А какие его вещи?

— "Oдин день...", "Матренин двор"...

— И что вы скажете о них?

— Очень хорошие произведения. Мне они понравились.

— Ну, а что вы можете сказать о его последних пасквилях?

— Каких?

— Ну, например, "Раковый корпус" или "В круге первом"?

— А ничего не скажу...

— Это почему?

— А я о них ничего не знаю, не читал.

— Но ведь вы же читаете газеты, читаете о гневном осуждении этих, извините за выражение, произведений?

— Газеты читаю, конечно.

— Так вы что, не верите тому, что там пишут?

— Верю, конечно. Но вы же спрашиваете мое мнение о том, с чем я абсолютно незнаком. Дайте мне почитать эти книги Солженицына, тогда я совершенно искренне скажу вам свое о них мнение.

Ушла от меня мадам, несолоно хлебамши. А ведь читал я и "Раковый корпус", и "В круге первом"! Читал и удивлялся, что в них не так? Чем они хуже "Одного дня"?

А "Раковый корпус" даже чуть-чуть соцреалистичен, так и зовет в даль светлую: наступила весна, пришло здоровье (читай, кончилась сталинщина, началась хрущёвщина). Чем не гимн?

Переменчива жизнь, динамична: вчера это было правдой, сегодня то же самое стало ложью, вчера тебя хвалили за то, за что сегодня бьют...

И вообще, кто-то очень метко сказал: Россия — это страна с непредсказуемым прошлым...

Михал Сергеич...Ушаков

Когда мы с Таней поженились, и она переехала в Москву, я уверял ее, что с детским садиком для ее дочки Кристины трудностей не будет — я все легко улажу. Но... В жизни очень часто казавшиеся пустяковыми проблемы оказываются почти неразрешимыми. И в этом я лишний раз убедился, пытаясь устроить Кристину в детсад.

Ходя по окрестным садам, я обнаружил, что один из них принадлежит почтовому ящику, в котором я какое-то время был консультантом на полставки и где у меня даже было три защитившихся аспиранта. Бывший мой аспирант, Слава Пенин, работавший в том НИИ начальником отдела, организовал письмо-поддержку от руководства предприятия. С этим письмом в детском садике меня приняли благосклонно и дело было сделано. У нас Таней завязались очень хорошие отношения с воспитательницей, которой, к тому же, Кристина нравилась своим спокойным нравом.

Потом мы переехали совсем в другую часть Москвы, Кристина стала ходить в другой садик, но в этом садике не было летней дачи. Оставлять ребенка на лето в душной и пыльной Москве нам не хотелось.

Я позвонил той самой знакомой воспитательнице из прежнего сада, и та посоветовала придти и попросить лично директрису об одолжении, сославшись на то, что Кристина раньше ходила в тот садик. Я спросил, что директриса любит из цветов. Оказалось, красные розы.

Было начало горбачевской эры: перестройка и, как ее там? Ну, да — гласность... Михаил Сергеич без предупреждения и без свиты появлялся в самых неожиданных местах, завоевывая себе славу этакого партийного Робин Гуда. (Эти детали очень важны для дальнейшего повествования.)

Здесь уместно сделать небольшое отступление. Советская пропаганда раскрутилась: по телевидению очередной вождь "всея Руси и ея окрестностей" пошел крупным планом и на полную катушку, в газетах замелькали портреты... (Кстати, в газетах фотоснимки ретушировали, убирая "дьявольское клеймо" — известное всему миру родимое пятно на челе Горбачева.) Однажды вечерком, когда мы смотрели последние известия по телику, подошла Кристина и сказала Тане:

— Мама, давай сделаем наши снимки тоже...

— Зачем?

— А тогда нас, как папу, будут тоже по телевизору показывать!

Мне и раньше говорили, что я чем-то смахиваю на Горбачева (внешне, конечно). Но теперь уже "устами младенца глаголила истина"! Конечно, это нас с женой развеселило, но мы и не подумали, чем такое сходство может для нас обернуться.

Вернемся к истории с детсадом.

Я попросил своего аспиранта, Толю Смирнова, помочь мне в проведении операции "Захват детского сада". Сами понимаете, профессор был безлошадный, а у аспиранта хоть и скромненький "москвичонок", но был!

Детский сад тот был в районе метро "Аэропорт". Приехали сначала на Ленинградский рынок за цветами, но прежде, чем их покупать, я решил проверить на месте ли детсадовская директриса, а то купишь цветы, а ее нет! (С деньгами-то всегда был напряг — что их зазря-то изводить?) Я позвонил из автомата.

— Валентина Васильевна?" (Допустим, так завали ту даму.)

— Да-а, слушаю вас...

— Здравствуйте, я звоню узнать, пробудете ли вы на своем рабочем месте еще минут 30?

— Да-а... Конечно... Я весь день на работе.

— Спасибо! — И я повесил трубку.

Купил я пяток шикарных красных роз на толстых стеблях, не меньше, чем по трояку за штуку. Сели мы в машину и помчали к детскому саду, который был минутах в пяти езды. Толю я попросил встать за углом, чтобы не маячить на глазах со своим замызганным драндулетом, а сам этакой важной походкой направился к двери детсада. Одет я был официально — пиджак, галстук. Ни дать, ни взять — ответработник, а не заштатный профессоришка.

Вхожу, спрашиваю, где кабинет директора, мне показывают, я интеллигентно стучусь в дверь, вхожу. Навстречу поднимается дородная женщина, смахивающая на Татьяну Доронину. Поздоровались по-коммунистически, за руку (она первая сама протянула руку).

Протягиваю цветы:

— А это вам!

— Ой, что вы, что вы!..

И тут меня почему-то понесло, то ли от страха, что все сорвется, то ли от смущения, что пытаюсь так дешево купить совслужащую за такую большую с ее стороны протекцию.

— Ну что вы, не беспокойтесь! У нас даже партия и правительство не считают цветы за взятки!

— Ах, какие прекрасные цветы! Где вы такие нашли? Наверное, в вашей специальной оранжерее?

— Нет, нет! Цветы с Ленинградского рынка. — Сказал я.

Она так хорошо, по-русски засмеялась низким грудным голосом — вот ведь, какой шутник — с рынка цветы!

— У меня к вам одна небольшая просьба...

— Конечно, конечно! О чем может быть разговор? Для ВАС мы все сделаем! — Сказала она, акцентируя на слове "вас".

— Моя дочка ходила в ваш сад в прошлом году...

— А как ее фамилия? — с лукавой улыбкой спросила директриса.

— У нее не моя фамилия. У неё фамилия — Малевская.

— Ах, ну как же, как же! Я помню девочку! — Соврала директриса.

— Я хотел бы попросить вас на это лето взять ее на вашу дачу. Уж очень было там дочке хорошо!

— Нет вопросов! Для ВАС... Вы можете пойти в группу и воспитательница даст вам список необходимых вещей...

Я зашел в группу, поблагодарил знакомую воспитательницу за "цветочный совет", взял список вещей и пошел на выход. Около выхода на улице стояла шеренга грудастых баб, выпятивших свои и без того выпяченные бюсты, как жерла орудий... Все в белых халатах, аккуратно застегнуты. Директриса на полшага впереди с красным зна... пардон, букетом.

Я вежливо прощаюсь, недоумевая, а они вдруг почти в один голос:

— Спасибо за визит! Приезжайте еще!

Тут до меня дошло! Я вспомнил реплику Кристины. Так вон в чем дело!

Стараясь не упасть от смеха, я с трудом дошел до угла, завернул за него и буквально упал на капот Толиной машины. Толя, ничего не понимая, помог мне, скрючившемуся от истерического смеха, сесть в машину. Мы выехали на Ленинградское шоссе, а у меня еще смеховая истерика не кончилась. Когда я рассказал, наконец, что произошло, Толя упал на руль, съехал к обочине, затормозил и хохотал до слез...

* * *

Конечно, на этом приключения с моим сходством с Горби не кончились. Опишу еще несколько эпизодиков без особых деталей.

Однажды сел я в такси. Шофер косится на меня, а потом спрашивает:

— Извините, а вы знаете, на кого вы похожи?

— Знаю, знаю... Не бойтесь, я — это не он.

* * *

Зашел я однажды в овощной магазин около дома, посмотреть, как говорится, "чего там нет". Как всегда, полки — шаром покати. Ну, картошка, свекла да кое-какая гниль. Подошла моя очередь, я говорю продавщице — такой разбитной среднерусской бабенке: "Ну, что ж у вас совсем никакой зелени-то нет? Вы бы хоть на улице одуванчиков нарвали!"

А видимо и в тембре голоса у меня есть что-то этакое генерально-секретарское. Она как-то засуетилась и зачастила:

— Вам бы утречком надо было придти... У нас помидорчики были...

— Да утром-то я на работе.

— Ну, я для себя тут несколько штучек оставила, давайте поделюсь.

И тут она — бац! — из-под прилавка три здоровенных спелых-преспелых помидорища на весы, я и охнуть не успел.

В очереди зароптали:

— А нам, а нам!...

— Я из своих дала! Это наш заслуженный и постоянный покупатель!

Я вышел из магазина и подошел к Тане, которая с Кристиной ждала меня, пока я отоваривался в магазине. В это время из дверей магазина вышла та самая продавщица с двумя мужиками-подсобниками. Она что-то шептала им, показывая своим подбородком в мою сторону. Я опять чуть не упал со смеху!

А хорошо, все же, быть похожим на кого-нибудь из живых великих — никогда без помидоров не останешься в неурожайную пору!

Студенты-аспиранты

Докторская

Вперед и выше!.. Выше и вперёд!.. Что за дурацкая манера не останавливаться на достигнутом? Я ведь лез по трещинам гранита науки вверх не за славой, не ради самоутверждения и даже не за деньгами. Это было что-то напоминающее восхождение альпиниста: а что за этим навесом? а что за тем поворотом?

Какое там самоутверждение, что ли? Или просто спортивный азарт?

Честно говоря, только защитив докторскую диссертацию, я почувствовал себя наконец-то кандидатом! А лишь получив диплом профессора, почти через пять лет, без особых угрызений подписывал бумаги "Доктор технических наук..." Видимо, дело даже не в комплексе неполноценности, которым я страдал с детства, а в том, что я все это время был в команде, которая была на голову выше меня профессионально. Я был да и чувствовал себя все время учеником.

Но вот решился я, следуя чьим-то советам, защищать докторскую по совокупности работ: благо настрочил к тому времени и пару книжек, и статей сотни две. В нашем институте появился тогда новый энергичный директор — кандидат технических наук Владимир Сергеевич Семенихин. Он меня поддержал — как я уже писал, редкий случай, когда директор выпускает на защиту подчиненного раньше себя!

Я, прочитав инструкции ВАКа, попросил Семенихина:

— По инструкции, мне можно просить трехмесячный творческий отпуск для написания докторской, я прошу только два...

— Хорошо, Игорь, даю тебе один. Тебе и этого много!

Владимир Сергеевич оказался прав: сляпал я доклад для защиты по совокупности страниц на 100 недели за две. Настало время получать разрешение в ВАКе на защиту по совокупности. Пришел я к соответствующему начальнику какого-то отдела. Тот полистал мои бумаги, посмотрел список трудов и спросил:

— Сколько вам лет?

— Тридцать три...

— Так, значит, возраст Христа... Пора, пора уже и на крест... А кто вы по должности?

— Начальник лаборатории...

— А все эти статьи и книги вы сами написали?

— Конечно!..

— Так вот, молодой человек, у нас защищают по совокупности только большие начальники, которые не могут диссертацию написать. Да и защищают они по совокупности чужих трудов — хи-хи, — а не своих! Забирайте-ка свои документы и пишите диссертацию.

Ушло еще месяца два, написал я диссертацию. Действительно, это было несложно: известный метод "ре-кле" (резать-клеить) с использованием оттисков статей при уже готовой структуре подготовленного доклада по совокупности сработал удачно. Осталось получить согласие ВАКа на расширение Ученого совета нашего Института до докторского, поскольку у нас был только кандидатский совет.

Я старался во всю. Обзвонил всех знакомых докторов, подходящих по профилю. Были здесь многие "киты" и среди них даже членкоры и республиканские академики (пишу в алфавитном порядке): Н.П. Бусленко, Е.С. Вентцель, Б.В. Гнеденко, И.Н. Коваленко, Б.Р. Левин, А.М. Половко, В.С. Пугачев... Такой букет!

Гордый поехал я в ВАК на утверждение расширенного совета. Но ВАК — заведение весьма специфическое. Сначала сами же посоветовали расширить совет, а когда я принес список на утверждение, сказали: "А зачем же расширять совет? По вашей специальности уже есть совет в Академии Дзержинского!"

Нужно сказать, что Семенихин и здесь помог мне: Академия была в числе тех, с кем мы работали (мы делали аппаратуру, а они готовили кадры для работы с ней). Он позвонил куда надо — и дело было в шляпе!

В Академии была обязательная процедура для соискателей: нужно было обойти всех членов совета со своей диссертацией, ответить на их вопросы (которые, как правило, не возникали), получить автограф на опросном листке. Когда все подписи были собраны, Ученый совет назначал дату заседания.