Великое княжество Литовское

До некоторых пор казаки играли положительную роль в жизни Речи Посполитой. Они служили заслоном от крымских и турецких набегов, во времена войн с Московией государство получало неоценимую помощь в виде воинственных казацких отрядов.

Однако палка имеет два конца, волнения казаков прошли после Брестской унии 1596 г. Вольные люди громко заявили, что хотят остаться православными. Однако окончательно погубил дружбу казаков и короля не религиозный вопрос, а денежный.

Речь Посполитая принимала казаков на службу, занося их в реестр. Каждый реестровый казак получал денежное довольствие. Однако количество казаков постоянно росло, а реестр невозможно расширять до бесконечности из-за недостатка средств в казне. Деньги — это извечная головная боль польских королей. Как мы помним, из-за презренного металла она проигрывала войны, солдаты и наемники разбегались или умирали с голода. Повысить налоги, и даже собрать положенное король не мог, ибо начинала бунтовать гордая шляхта Речи Посполитой.

Но казакам не было никакого дела до королевских проблем, им были нужны деньги, их не интересовало: откуда король их возьмет. В 30-х годах в Запорожье произошло несколько выступлений не реестровых казаков с требованием расширить реестр. Кнутом и пряником, обещаниями и военной силой удалось подавить казачьи бунты. Огонь был притушен, но не погашен, и ждал только хорошего ветерка, чтобы вспыхнуть с новой силой. Но главное, должен появиться вождь, способный повести за собой всех недовольных. Вождь, умный, обаятельный, харизматичный, способный втянуть людей в дело, где на кон ставятся не гроши и злотые, а собственные головы. Такой лидер отыскался; как часто бывает, его взрастили мелкие завистники и пакостники. И вот когда личные обиды переполнили душу титана, худо пришлось государству и народам, а политическая карта Восточной Европы примет другие очертания.

"Хмельницкий был казак видный во всех отношениях: храбрый, ловкий, деятельный, грамотный; у него было и состояние, хутор Субботово в Чигиринском старостве, — так характеризует будущего вождя запорожских казаков С.М. Соловьев. — За это-то Субботово началась у него ссора с Чаплинским, подстаростою чигиринским... Известно, как в это время в Польше действовали друг против друга враждующие, и понятно, кто должен был осилить в борьбе — шляхтич или казак? С шайкою голодных людей наехал Чаплинский на слободы Хмельницкого, завладел гумном, в котором находилось 400 копен хлеба, и всех домашних Хмельницкого заковал в цепи; самого Богдана держал четыре дня в тесном заключении и освободил только по просьбе жены своей. Богдан подал жалобу в суд; в отмщение за это Чаплинский приказал своей дворне схватить десятилетнего сына Хмельницкого и высечь плетьми среди базара; приказ был исполнен так хорошо, что мальчика чуть живого принесли домой и скоро после того он умер. Зять Чаплинского клялся не раз пред казаками, что Хмельницкому не быть в живых. Поедет ли Богдан куда по делам службы, воротится домой, а на конюшне нет серого коня: взяли за поволовщину. Отправится он в поход против татар, сзади подъедут к нему и стукнут по голове так, что не быть бы живому, если б не защитил железный шлем, да и скажут в оправдание, что приняли его за татарина".

Богдан Хмельницкий не стал отвечать обидчикам немедленно и единственно силой своих рук. Месть свою он задумал более масштабную, атаман замыслил очистить Украину от шляхты и власти короля вообще. Для широких замыслов нужны союзники, и Хмельницкий в марте 1648 г. отправился в Крым. Хан долго колебался, опасаясь попасть в ловушку — ведь с казаками у татар никогда не водилось большой дружбы. Тогда Хмельницкий присягнул на сабле ханской и оставил в заложниках своего сына Тимофея. Хан отправил с Хмельницким мурзу Тугай-бея с четырехтысячным отрядом.

С другой стороны, коронный гетман Потоцкий слухи о незапланированном сборе казацкого войска не воспринял как малозначительные и недостойные внимания. Опытный воин знал казацкую силу и ее бунтарский дух. Но все было слишком поздно; Хмельницкий действовал молниеносно, впрочем, так поступал всякий удачливый полководец. 18 апреля он вернулся из Крыма в Запорожье.

"5 мая у Желтых Вод встретился Хмельницкий с сухопутным польским войском, — описывает события С.М. Соловьев, — и после трехдневной битвы (5, 7 и 8 мая) поляки потерпели страшное поражение, так что и десятка их не успело спастись бегством. Покончивши с молодым Потоцким, который умер от ран в плену, Хмельницкий двинулся навстречу к старому, сошелся с ним 16 мая у Корсуня и поразил наголову: оба гетмана — коронный великий Потоцкий и польный Калиновский — попались в плен и были отосланы к хану в Крым; поляки потеряли 127 офицеров, 8520 рядовых, 41 пушку. Поражение приписывали неблагоразумному разделению войска на две части, отправлению одной из них вперед с молодым Потоцким; иные упрекали коронного гетмана за несогласие с товарищем своим Калиновским и за распутство, которому он был предан, несмотря на свои преклонные лета. Укоры сыпались на побежденных; как обыкновенно бывает, каждый говорил, что если б сделали иначе, если б послушались его советов, то не было бы беды".

Критика Потоцкого вполне объяснима: общество недоумевало, как можно проиграть битву казакам, простым мужикам. Гордые шляхтичи не могли предположить, что и под казацким чубом может иметься гениальный мозг. Точно также недоумевали римляне, когда восставшие рабы Спартака громили их преторские и консульские армии; пока презрение не уступило место животному страху, и не находилось желающих померяться силами с отверженным гладиатором. Возможность исправить ошибки Потоцкого будут у каждого, только желающих воспользоваться будет мало.

Победа Хмельницкого привела в движение всю Украину, нигде не чувствовали себя хозяевами даже собственных домов и своих жизней гордые шляхтичи и магнаты. "Взбунтовавшееся хлопство не хочет впускать в местечки своих панов, трудно их обуздать", — жалуется львовский архиепископ. Брацлавский воевода А. Кисель в письме гнезненскому архиепископу (датируется 31 мая 1648 г.) рисует совсем безрадостную картину:

"Рабы теперь господствуют над нами; изменник учреждает новое княжество: несчастные братии наши среди внезапной опасности, бросая родину, дома и другие ценные предметы, бегут во внутренность государства. Безумная чернь, обольщенная тем, что Хмельницкий щадит ее, предавая огню и мечу одно шляхетское сословие, отворяет города, замки и вступает в его подданство".

Князь Иеремия Вишневецкий

"Резня господствовала на Украйне, и среди этой бойни казаки и вельможи соперничали в зверстве. В то время как украинская шляхта, не думая о сопротивлении, бежала или гибла под ножами восставших хлопов, один воевода русский, князь Иеремия Вишневецкий, выставил сопротивление. Недавний отступник от православия, с ненавистью ренегата к старой вере, вере хлопской, Иеремия соединял ненависть польского пана к хлопам, усугубленную теперь восстанием и кровавыми подвигами гайдамаков. В самом начале восстания Хмельницкого Иеремия был уже на восточной стороне Днепра, намереваясь помогать Потоцкому и Калиновскому. Корсунская битва и вспыхнувшее вслед за нею всеобщее восстание хлопов отбросили его на запад, но он скоро остановился и с отрядами своими выставил единственное сопротивление казачеству. Какого же рода было это сопротивление? Напавши врасплох на местечко Погребища, преданное казакам, он перемучил его жителей, особенно священников православных; из Погребищ Вишневецкий пошел к принадлежащему ему городу Немирову; жители затворились было от своего пана, но он взял город приступом и выданные мещанами виновники восстания погибли в ужаснейших муках: "Мучьте их так, чтоб они чувствовали, что умирают!" — кричал Вишневецкий палачам. В конце июля под Константиновом встретился Вишневецкий с многочисленным казацким отрядом, бывшим под начальством Кривоноса; после двух кровопролитных стычек поляки принуждены были отступить" (С.М. Соловьев).

Владения князя Иеремии Вишневецкого располагались в "горячей точке", но он ухитрялся получать с земель баснословный доход и содержать собственную превосходную армию в три — четыре тысячи человек, а то и больше. Без нее князь просто не смог бы существовать. Ежегодно отряды крымских татар отправлялись на поиски добычи и пленных на сопредельную территорию. Опять же, казаки, особенно нереестровые — не получавшие от государства никакого содержания, привыкли жить грабежом. Предпочитали, конечно, грабить иноверных татар, много их бродило по московской земле во время Смуты, но при удобном случае не брезговали и владениями шляхты. Жизнь сделала Вишневецкого волком, она научила его выживать. Князь принял жестокие правила игры, и стал в ней первым — вторые в этой рулетке умирали.

Война была для Вишневецкого неотъемлемой частью существования, его образом жизни. Самое боеспособное на Украине войско являлось армией побед, потому что судьба в тех опасных местах часто не оставляла второго шанса. Солдаты князя прекрасно знали свою работу, разбираясь с противником, практически всегда более многочисленным, они не отдыхали после удачного сражения, не ликовали и "отмечали" победу — когда противник обращался в бегство, а доводили свою работу до логического завершения.

Польский хронист Станислав Освецим под 1643 г. описывает вторжения татарского отряда в числе 4000 человек во владения Вишневецкого, а также на земли, принадлежавшие непосредственно королю:

"Князь, его милость, имел уже свой отряд наготове; он присоединил, к нему слуг и людей вашей милости и регестровых казаков переяславского полка и успешно с ними подвизался между Ревцем и Пслом, за Сулою. Татары, узнав, что против них двигается войско, хотя оно находилось еще в двух милях от них, отправили вперед свой кош с ясыром и добычею и оставили позади "заставу" в 700 лошадей под начальством Байран-Кази, старшего сына Умерли-аги. Этот Байран-Кази по приказанию своего отца управлял всем войском, потому что отец, хотя и находился при отряде, но был уже очень стар и слеп. Князь, его милость, быстро стянул часть своего войска и разгромил татарскую заставу. Байран-Кази, раненный выстрелом, попал в плен и много отборных татарских воинов легло в этом сражении; затем пошли в погоню за уходившим кошем и гнались за ним на расстоянии двух миль. Татары, убегая, обезглавили многих пленников, остальных же принуждены были бросить; несколько десятков татар захвачены в плен. Четыре дня спустя после этого погрома Байран-Кази умер в Лохвице от раны. Отправляясь после сражения в обратный путь, князь оставил отряд в 200 человек для погребения погибших в бою и для захвата в плен отстававших от коша татар".

Владения Вишневецкого, как и многих магнатов, необъятны; это своеобразные государства в государстве — даже вполне официально. Станислав Освецим описывает путешествие по землям таких "держав" в октябре 1643 г.:

"...мы ночевали в местечке Горошине, лежащем на берегу реки Сулы, владении его милости князя Еремии Вишневецкого. Его милость пан гетман, по причине глубокого снега и холодного ветра, остановился на ночлег в трех милях от Арклые в местечке князя Вишневецкого — Боромле.

30. IIроехав больших шесть миль по диким полям, мы ночевали в городе Хороле, владении князя Вишневецкого, расположенном на реке Хороле.

31. Проехав четыре большие мили, мы поспели к обеду в город Миргород, лежащий на реке Хороле и состоящий в державе ("Державою" называлось государственное имение, отданное частному лицу в пожизненное владение, с обязанностью уплачивать в казну от 1/4 до 1/3 дохода) его милости (Конецпольского)".

Войско Вишневецкого постоянно участвует в походах гетманской или королевской армии. Причем, хронист отмечает, рассказывая о походе 1644 г., "из числа контингентов, доставленных частными лицами, самый многочисленный — 3000 человек принадлежал князю Еремие Вишневецкому".

В 1646 г. Станислав Освецим, рассказывая об очередном походе гетманского войска, перечисляет магнатов, "доставивших свои контингенты; в числе последних первое место занимает князь Еремия Вишневецкий, явившийся во главе отряда в 4000 человек".

В сентябре 1648 г. войско Хмельницкого одержало победу под Пилявцами. Казачьему военачальнику не пришлось применять хитрых тактических ходов, противник сам сделал все, чтобы быть разбитым. Даже перед лицом смертельной опасности королевское воинство оставалось в плену шляхетской вольности, вседозволенности. Как пишет в Дневнике очевидец событий, в польском лагере не было "никакой дисциплины, никакого авторитета вождей". Превосходная позиция у Константинова была оставлена потому, что здесь находились владения его милости, гетмана, который "боялся, чтобы это имение не было опустошено, ибо даже на протяжении этих двух или трех дней, когда лагерь находился около Константинова, постоянно находилась охрана около всех сел, чтобы нельзя было взять малейшего снопа на корм лошадям и каждого, кто что-либо взял, непременно брали под стражу и лишали свободы".

Ввиду противника шляхта и магнаты Речи Посполитой оставались в плену своих амбиций. На сигнал тревоги никто не реагировал. На бой правильным строем вышли только хоругви киевского воеводы — эти, понятно, сражались за свое кровное имущество. "Этим временем другие хоругви выскакивали безо всякого порядка из лагеря и как какой вздумалось, так и сражались.

Другие из лагеря не выходили и только когда первые хоругви стали сражаться, заметили татар, о которых до этого не знали".

На следующий день картина повторилась. Поляки "завязали бой, который при таком беспорядке привел к несчастью, ибо одни хоругви сражались по два и три раза, как, например, князя... воеводы русского, а другие не хотели сражаться, третьи [совсем] не тронулись из лагеря, четвертые безобразно и позорно бежали".

К вечеру приведенный язык объявил, что на помощь Хмельницкому пришло 40000 татар (хотя на самом деле их было 4000). Предводители, не разобравшись, бросились бежать, за ними поспешило войско. "Что там поганство сделало с нашим табором, с оставшимися хоругвями и челядью, описывать излишне", — опускает подробности автор Дневника.

Среди всеобщего беспорядка присутствие духа сохранял, пожалуй, лишь Иеремия Вишневецкий. Проявляя беспощадность и бескомпромиссность к врагам, он искренне переживает из-за несчастий, обрушившихся на отечество.

"Какой-то тяжелый и фатальный год постиг нашу отчизну, — пишет князь архиепископу гнезненскому. — Начиная с первых ее поражений и до теперешних, последних, мы обречены переносить это несчастье.

Не хочу об этом вспоминать, чтобы скорбью не умножать скорбь, тем более что я не сомневаюсь в том, что вы... имеете достоверные и точные сведения о разгроме столь хорошо снаряженных и немалых войск. Не могу понять, случилось ли это в результате божьего гнева или же какой-то непредусмотренности. Об одном только вынужден скорбеть, что спокойствие и слава наших народов так позорно растоптаны их подонками плебеями и данниками".

Вишневецкий не обвиняет никого в поражении под Пилявцами, он спасает то, что можно спасти: