Незримые твари

Доносится щелчок взводимого курка.

Огонь дюйм за дюймом спускается по стенам.

— О Боже, да, Господи-Боже, — орет Эллис. — О Боже, я кончаю!

Брэнди прекращает смеяться. Выше и красивее чем обычно, смотрясь величественно и тревожно, в недоумении — это все что, большая шутка? — Брэнди поднимает огромную кисть и смотрит на часы.

И я, похоже, сейчас останусь единственным ребенком.

И я могу прекратить все в этот момент. Я могу сбросить вуаль, рассказать правду, спасти жизни. Я — это я. Брэнди невиновна. Вот мой второй шанс. Когда-то я могла открыть окно спальни и впустить Шейна. Могла не названивать все те разы в полицию и не намекать, что несчастный случай Шейна таковым не был. Что стоит на моем пути — так это история о том, как Шейн сжег мои вещи. Как уродство сделало Шейна центром внимания. И если сейчас я сброшу вуаль — то останусь чудовищем, да и только: неполноценной изуродованной жертвой. Я буду только тем, чем выгляжу. Правдой, только правдой, и ничем, кроме правды. А честность — самая скучная вещь на Планете Брэнди Элекзендер.

И. Эви целится.

— Да! — орет Эллис из погребка. — Да, давай, здоровяк! Выдай все на меня! Стреляй!

Эви щурится вдоль ствола.

— Давай! — орет Эллис. — Стреляй мне прямо в рот!

Брэнди улыбается.

А я ничего не делаю.

И Эви стреляет Брэнди Элекзендер прямо в сердце.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

— ...Мою жизнь, — просит Брэнди. — Я умираю, и должна увидеть всю мою жизнь.

Никто здесь не умирает. Дайте мне отречение.

Эви выпустила заряд, уронила ружье и убежала наружу.

Полиция и санитары уже на подходе, а остальные свадебные гости воюют снаружи за подарки — кто что дал и у кого теперь есть право что забрать. Все тот самый полнейший беспределище.

Кровь почти повсюду вокруг Брэнди Элекзендер, а она повторяет:

— Я хочу видеть свою жизнь.

Из какой-то задней комнаты слышен голос Эллиса:

— У вас есть право хранить молчание.

Переключимся на меня; я отпускаю руку Брэнди, ладонь моя нагрета и вымазана красным от переносимых с кровью патогенов, — я пишу на горящих обоях:

"ТЕБЯ ЗОВУТ ШЕЙН МАК-ФАРЛЕНД".

"ТЫ РОДИЛСЯ ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ГОДА НАЗАД".

"У ТЕБЯ БЫЛА СЕСТРА, МЛАДШЕ НА ГОД".

Огонь уже пожирает мою верхнюю строчку.

"ТЫ ПОДХВАТИЛ ГОНОРЕЮ ОТ НЕЗАВИСИМОГО СПЕЦИАЛЬНОГО УПОЛНОМОЧЕННОГО ПОЛИЦИИ НРАВОВ, И СЕМЬЯ ВЫГНАЛА ТЕБЯ ИЗ ДОМА".

"ТЫ ВСТРЕТИЛ ТРЕХ ТРАНСВЕСТИТОВ, КОТОРЫЕ ОПЛАТИЛИ НАЧАЛО ОПЕРАЦИЙ ПО СМЕНЕ ТВОЕГО ПОЛА, ПОТОМУ ЧТО ЭТО БЫЛО САМОЕ ПОСЛЕДНЕЕ, ЧЕГО ТЕБЕ ХОТЕЛОСЬ".

Огонь уже пожирает мою вторую строчку.

"ТЫ ВСТРЕТИЛ МЕНЯ".

"Я ТВОЯ СЕСТРА, ШЭННОН МАК-ФАРЛЕНД".

Пишу правду кровью за минуты до того, как ее сжирает огонь.

"ТЫ ЛЮБИЛ МЕНЯ, ПОТОМУ ЧТО ДАЖЕ ЕСЛИ НЕ УЗНАВАЛ МЕНЯ, ВСЕ РАВНО ЗНАЛ, ЧТО Я ТВОЯ СЕСТРА. НА КАКОМ-ТО УРОВНЕ ТЫ ВСЕ ЗНАЛ С САМОГО НАЧАЛА, ПОЭТОМУ ЛЮБИЛ МЕНЯ".

Мы путешествовали через весь Запад и снова выросли вместе.

Я ненавидела тебя все время, сколько себя помню.

"И ТЫ НЕ УМРЕШЬ".

Я же спасла тебя.

И ты не умрешь.

Огонь и написанное мною идут голова к голове.

Переключимся на полуистекшую кровью Брэнди на полу; большую часть крови я вытерла, пока писала ей, — Брэнди читает, прищурившись, а огонь пожирает всю нашу семейную историю, строка за строкой. Строчка "И ТЫ НЕ УМРЕШЬ" почти у пола, прямо у лица Брэнди.

— Дорогая, — говорит Брэнди. — Шэннон, солнышко, знала я это все. Работа мисс Эви. Она рассказала мне, что ты попала в больницу. И про твое происшествие.

Какая из меня уже получается модель по рукам. И какая овца.

— А теперь, — говорит Брэнди. — Расскажи мне все остальное.

Пишу:

"Я КОРМИЛА ЭЛЛИСА АЙЛЕНДА ЖЕНСКИМИ ГОРМОНАМИ ВСЕ ПОСЛЕДНИЕ ВОСЕМЬ МЕСЯЦЕВ".

А Брэнди смеется кровью.

— Я тоже! — говорит она.

Как я могла не рассмеяться?

— Теперь, — говорит Брэнди. — Быстрее, пока я не умерла, что еще осталось?

Пишу:

"ПРОСТО ВСЕ ЛЮБИЛИ ТЕБЯ БОЛЬШЕ ПОСЛЕ ПРОИСШЕСТВИЯ С ЛАКОМ ДЛЯ ВОЛОС".

И:

"А Я НЕ ПОДСТРАИВАЛА ТОТ ВЗРЫВ БАЛЛОНА С ЛАКОМ".

Брэнди говорит:

— Знаю. Это сделала я. Я была крайне несчастна в роли нормального среднего ребенка. Мне нужно было, чтобы что-нибудь меня спасло. Я хотела что-то, противоположное чуду.

Из какой-то другой комнаты слышен голос Эллиса:

— Все сказанное вами может быть использовано против вас в зале суда.

А я пишу на плинтусе:

"ПРАВДА В ТОМ, ЧТО Я САМА СТРЕЛЯЛА СЕБЕ В ЛИЦО".

Для записей больше нет места, и не осталось крови, и ничего больше не нужно говорить, — а Брэнди спрашивает:

— Ты сама отстрелила себе лицо?

Киваю.

— Вот как, — говорит Брэнди. — Этого я не знала.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Перенесемся в этот миг, в нем ничего особенного, только почти мертвая Брэнди на полу, и я, присевшая возле нее на корточки, с руками, покрытыми кровью для веселых вечеринок в духе принцессы Брэнди Элекзендер.

Брэнди зовет:

— Эви!

И опаленная голова Эви просовывается обратно через парадные двери.

— Брэнди, сладенькая моя, — говорит Эви. — Да это же лучшее бедствие, из которого ты когда-либо выбиралась!

Эви подбегает ко мне, целует меня мерзкой растаявшей помадой и говорит:

— Шэннон, я просто не знаю, как тебя благодарить за такие добавки разнообразия в мою нудную жизнь.

— Мисс Эви, — произносит Брэнди. — Ты можешь творить что хочешь, но, девочка, ты совершенно промахнулась в пуленепробиваемую часть моего жилета.

Переключимся на правду. Я дура.

Переключимся на правду. Я стреляла в себя сама. Дала Эви считать, что это сделал Манус, а Манусу — что Эви. Наверное, именно это привело их к разлуке. Именно это заставило Эви держать под рукой заряженное ружье на случай, если Манус придет и за ней. Тот же самый страх вынудил Мануса прихватить разделочный нож в ночь, когда он явился пред мои очи.

Правда в том, что никто здесь не злой и не глупый настолько, насколько я пыталась изобразить. Кроме меня самой. Правда в том, что в день происшествия я выехала из города. Наполовину подняв окно, вышла из машины и выстрелила через стекло. На пути назад, в город, свернула с шоссе к выезду на Грауден-Авеню, к выходу на Мемориальный госпиталь Ла Палома.

Правда в том, что я сильно подсела на роль красавицы, а от таких вещей нельзя просто развернуться и уйти. Если подсядешь на все это внимание — надо завязывать резко. Я могла побрить голову наголо, но волосы бы отросли. И даже лысой — все равно я могла бы слишком хорошо смотреться. Лысой я могла бы привлечь даже больше внимания. Были варианты разжиреть или пить без меры, чтобы испортить себе внешность, но мне хотелось быть уродливой и при этом сохранить здоровье. Морщины и возраст маячили еще слишком далеко. Должен был найтись какой-то способ получить уродство мгновенной вспышкой. Мне нужно было разобраться с собственной внешностью раз и навсегда, иначе меня постоянно преследовало бы искушение все вернуть.

Знаете, вот смотришь на этих уродливых сутулых девчонок — как же им везет. Никто не вытаскивает их на ночь, и они могут спокойно готовить тезисы на докторат. На них не орут фотографы журналов мод, ругая за больной вросший волосок в области бикини. Смотришь на обгоревших, и думаешь: сколько же времени они экономят, не глядя постоянно в зеркало, чтобы проверить, не навредило ли солнце коже.

Я хотела каждодневную уверенность в своем уродстве. То, как хромая деформированная девчонка со врожденными дефектами едет в машине, опустив окна и не переживая, как ее волосы выглядят на ветру, — вот такого типа свободу я искала.

Я устала быть низшей формой жизни просто из-за того, как выгляжу. Торгуя внешностью. Обманывая. Никогда не делая настоящих достижений ни в чем, но все равно получая признание и внимание. Я чувствовала себя ни в чем ином, как в ловушке гетто красоты. Погрязшая в стереотипах. Лишенная побуждений.

В этом плане, Шейн, мы с тобой очень даже родные брат и сестра. То была самая большая глупость, которая, как я надеялась, спасет меня. Хотелось отбросить идею о том, что все в моей власти. Устроить взбучку. Найти спасение в хаосе. Мне нужно было вырасти заново, чтобы увидеть, смогу ли я справиться с этим. Взорвать зону личного комфорта.

Я притормозила у выхода и сдала назад, на то, что называют "аварийной полосой". Помню, еще подумала: как в тему. Помню, что подумала: какой это будет кайф. Реконструкция меня. Отсюда моя жизнь вроде как начнется совсем заново. В этот раз я могу стать, там, великим хирургом по мозгу. Или могу художницей. Всем будет плевать, как я выгляжу. Люди просто будут смотреть на мое творчество, — на то, что я делаю, вместо того, чтобы просто хорошо выглядеть, — и люди будут любить меня.

Что подумала последним: по крайней мере, я снова буду расти, мутировать, эволюционировать, приспосабливаться. Мне будет брошен физический вызов.

Не могла усидеть на месте. Достала пистолет из отделения для перчаток. Натянула перчатку, для защиты от пороховых ожогов, держа пистолет на расстоянии вытянутой руки через разбитое окно. Было совсем не похоже на то, как обычно целишься на расстоянии в каких-то два фута. Этим способом я даже могла себя убить, но на тот момент такая мысль не казалась особо трагичной.

Эта реконструкция сделает пирсинги, татуировки и клеймения такими слабенькими на вид, — всякие мелкие революции сферы мод, все такие безопасные, что только они и становятся модными. Мелкие притворные попыточки отвергнуть красоту, которые в итоге лишь подчеркивают ее.

Выстрел был похож на сильный удар, — это единственное, что я помню. Пулю. Глаза я смогла сфокусировать только через минуту, но по всему пассажирскому сиденью была кровь и сопли, слюни и зубы. Пришлось открыть дверцу машины и поднять пистолет, выроненный мной по ту сторону окна. Помогло то, что я была в шоке. Пистолет и перчатка остались в водостоке на больничной стоянке, куда я их выбросила, — это на случай, если вам понадобятся доказательства.

Потом морфий внутривенно, маникюрные ножнички из операционной срезали мое платье, маленькие трусики-заплатка, полицейские снимки. Птицы склевали мое лицо. Никто ни разу даже не заподозрил правду.

Правда в том, что после того я чуть-чуть запаниковала. Дала всем думать неправильные вещи. Будущее — не очень хорошее место для того, чтобы снова начать врать и обманывать, как с самого начала. Во всем этом никто не виноват, кроме меня самой. Я бежала просто потому, что даже возможность восстановить себе челюсть была слишком заманчивым поворотом назад, к этим играм, к играм в хорошую внешность. Теперь же мое совершенно новое будущее по-прежнему где-то есть, и оно ждет меня.

Правда в том, что уродство не приносит такой трепет, как можно себе представить, но может стать удобным случаем для чего-то настолько хорошего, что и представить себе трудно.

Правда в том, что я прошу прощения.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Перенесемся обратно, в комнату неотложки Мемориального госпиталя Ла Палома. Морфий внутривенно. Маленькие маникюрные ножнички из операционной срезали костюм Брэнди. А там несчастный член моего брата, посиневший от холода, выставленный на всеобщее обозрение. Полицейские фото; и сестра Катерина орет:

— Быстрее! Делайте снимки! Он по-прежнему теряет кровь!

Переключимся на операцию. Переключимся на постоперационку. Переключимся на то, как я отвожу сестру Катерину в сторону; маленькая сестра Катерина так сильно обнимает мои ноги, что я просто прикована к полу. Она смотрит на меня, мы обе измазаны кровью, и я прошу ее письменно:

"пожалуйста".

"сделайте для меня одну вещь. пожалуйста. если и правда хотите, чтобы я была счастлива".

Переключимся на Эви, рассевшуюся в стиле ток-шоу под горячей подсветкой в центре города, в "Брамбахе", болтающую с матерью, Манусом и новым мужем про то, как она повстречала Брэнди за многие годы до каждого из нас, в какой-то группе поддержки для сменивших пол. Про то, как всем отныне и вовеки нужны большие бедствия.

Перенесемся в один день, он уже не за горами, когда Манус обретет собственную грудь.

Переключимся на меня, присевшую у больничной койки брата. Кожа Шейна, — нельзя сказать, где заканчивается вылинявшая голубая больничная пижама, и где начинается Шейн, настолько он бледен. Это мой брат, бледный и худой, с тощими руками Шейна и костлявой грудью. Прямая золотисто-каштановая челка на лбу, — это тот, кого я помню и с кем росла. Сложенный из палочек и птичьих косточек. Шейн, которого я забыла. Шейн до происшествия с баллоном лака. Не знаю, почему я не помнила этого, но Шейн всегда выглядел таким несчастным.

Переключимся на наших предков, которые крутят по ночам семейные фильмы на белой стене дома. Контуры окон двадцатипятилетней давности в точности совпадают с нынешними. Трава совпадает с травой. Призраки меня и Шейна в роли детей носятся туда-сюда, и им хорошо друг с другом.

Переключимся на сестер Рей, столпившихся у больничной койки. На их парики натянуты сеточки для волос. На лицах повязки хирургов. К халатам приколоты ювелирные костюмные брошки "Виндзорской Герцогини": переливающиеся бриллиантовым и топазовым блеском леопарды. Птички-колибри с вымощенными изумрудом тушками.

А я — просто хочу, чтобы Шейн был счастлив. Я устала быть собой; ненавистной собой.

Дайте мне облегчение.

Я устала от этого мира видимостей. От свиней, которые только кажутся жирными. От семей, которые только кажутся счастливыми.

Дайте мне освобождение.

От всего, что только с виду щедрость. От всего, что только с виду любовь.

Вспышка.

Я не хочу больше быть собой. Я хочу быть счастливой, и хочу, чтобы Брэнди Элекзендер вернулась. Вот мой первый настоящий жизненный тупик. Идти некуда: не в таком виде, как я сейчас, не тем человеком. Вот мое первое настоящее начало.

Пока Шейн спит, сестры Реи толпятся вокруг, разукрашивая его маленькими подарочками. Душат Шейна "Лер дю Темп", словно он какой-нибудь бостонский папоротник.

Новые сережки. Новый шарф "Гермес" обвивает его голову.

Косметика расставлена аккуратными рядами на хирургическом подносе, парящем у кровати, и Софонда командует:

— Увлажнитель! — и протягивает руку ладонью вверх.

— Увлажнитель, — отзывается Китти Литтер, шлепая тюбик в руку Софонды.

Софонда протягивает руку и командует:

— Тональный!

И Вивьен шлепает ей в руку второй тюбик, отзываясь:

— Тональный.

Шейн, я знаю, ты не можешь меня слышать, но ничего страшного, все равно я не могу говорить.

Короткими легкими мазками тампончика Софонда скрывает тональным кремом темные мешки у Шейна под глазами. Вивьен прикалывает к больничной пижаме Шейна бриллиантовую булавку.