Удушье

Типичный пациент, являющийся с колоректальным инородным телом — мужчина за сорок или за пятьдесят. Инородное тело почти всегда оказывается тем, что врачи называют самопомещенное.

А Урсула спрашивает:

— Что я должна услышать?

Положительные звуки кишечника.

— Бульканье, скрипы, стуки — все подряд, — отвечаю. Все, способное показать, что однажды у меня пойдет процесс испражнения, а стул вовсе не набивается за какой-то преградой.

Такое клиническое явление, как случаи с колоректальными инородными телами, драматически растет с каждым годом. Есть отчеты об инородных телах, которые оставались на месте годами, не пробивая кишечник и не сказываясь серьезно на здоровье. Даже если Урсула чего-нибудь расслышит, вряд ли из этого что-то будет следовать. На самом деле, тут понадобится рентгенограмма брюшной полости и проктосигмоидоскопия.

Представьте, что вы лежите на лабораторном столе с подтянутыми к груди коленями, в так называемом "положении складного ножика". Ягодицы ваши будут разведены и закреплены раздельно при помощи липкой ленты. Кто-то приложит периабдоминальную нагрузку, а кто-то другой вставит пару хирургических щипцов с насадками и постарается трансанально манипулировать и извлечь инородное тело. Понятно, все это делается под местным наркозом. Понятно, никто не щелкает снимков, но все же.

Все же. Речь-то идет обо мне.

Представьте картинку стигмоидоскопа на телеэкране: яркий свет проталкивается вдоль напряженного туннеля слизистой ткани, влажной и розовой, проталкивается сквозь сморщенную темноту, пока на экране не оказывается на всеобщее обозрение — дохлый хомяк.

См. также: Голова куклы Барби.

См. также: Красный резиновый жопный шарик.

Рука Урсулы перестает скакать вверх-вниз, и она объявляет:

— Слышу, как у тебя бьется сердце, — говорит. — По звуку, ты очень напуган.

"Нет. Ты что", — возражаю ей, — "Это у меня просто стоит так".

— По тебе не скажешь, — отвечает Урсула, горячо дыша в мою периабдоминальную область. Жалуется. — Я себе заработаю кистевые туннели.

— Ты имеешь в виду кистевой туннельный синдром, — говорю. — И ты не можешь, потому что его не откроют аж до Индустриальной революции.

Чтобы препятствовать продвижению инородного тела вверх по толстой кишке, можно обеспечить сцепление, используя катетер Фоли и вставив воздушный шар в прямую кишку над инородным телом. Затем наполняешь шар воздухом. Более типичен вакуум над инородным телом; такое обычно бывает в случае с самопомещенными пивными и винными бутылками.

Все еще держа ухо на моем пупке, Урсула интересуется:

— Ты знаешь, от кого он?

А я говорю — "Не смешно".

В случае бутылки, самопомещенной открытым концом вверх, нужно вставить катетер Робинсона в обход бутылки и пустить внутрь воздух, чтобы нарушить вакуум. Если бутылка самопомещена закрытым концом вверх — вставляешь ретрактор в открытый конец бутылки, потом наполняешь бутылку гипсом. Когда гипс затвердеет вокруг ретрактора, тянешь за тот, чтобы извлечь бутылку.

Использовать клизму — тоже метод, но менее надежный.

Здесь, мы с Урсулой в конюшне слышим, что снаружи начинается дождь. Капли дождя бормочут по соломе, вода сбегает на двор. Свет в окнах тускнеет, становится темно-серым, и слышны быстрые повторяющиеся всплески — кто-то бежит под навес. Изуродованные черно-белые цыплята протискиваются внутрь через надломленные доски стен и взъерошивают перья, чтобы стряхнуть с них воду.

А я спрашиваю:

— Что еще по ящику говорят про Дэнни?

Про Дэнни и Бэт.

Говорю:

— Как думаешь, Иисус автоматически знал, что он Иисус, с самого начала — или же его мама или кто-то другой ему сказал, а ему пришлось вжиться?

Легкий шорох доносится снизу меня, но не изнутри.

Урсула вздыхает, потом храпит дальше. Ее рука становится вялой вокруг меня. Вокруг вялого меня. Волосы рассыпались по моим ногам. Теплое ухо тонет в моем животе.

Сено щекочется сквозь спину рубахи.

Цыплята возятся в пыли и сене. Пауки вертятся.

Глава 38

Ушная свеча делается так: берешь кусок обычной бумаги и сворачиваешь его в тонкую трубочку. В этом нет настоящего чуда. И все же — начинать-то приходится с тех вещей, которые знаешь.

Все те же обрывки и осколки, оставшиеся с медфака, в духе того, что я нынче преподаю детишкам на экскурсиях в Колонии Дансборо.

Может быть, нужно работать над собой, чтобы придти к настоящим, подлинным чудесам.

Дэнни является ко мне, проскладировав весь день камни под дождем, и говорит, мол, у него столько серы, что он не может слышать. Он сидит на стуле в маминой кухне, Бэт тоже здесь, стоит у задней двери, немного отклонившись назад и опершись задницей о край кухонной стойки. Дэнни сидит, придвинув стул боком к кухонному стола, одна рука его покоится на столешнице.

А я командую ему сидеть ровно.

Скручивая бумагу в тугую трубочку, рассказываю:

— Просто предположим, — говорю. — Что Иисусу Христу пришлось много практиковаться в роли Сына Божьего, чтобы хоть в чем-то преуспеть.

Прошу Бэт выключить свет в кухне и ввинчиваю кончик тонкой бумажной трубки в тугой темный туннель уха Дэнни. Волосы у него чуток отросли, но речь идет о меньшем риске возгорания, чем для большинства людей. Не слишком глубоко — заталкиваю трубку в его ухо ровно на такую глубину, чтобы та осталась на месте, когда отпущу ее.

Чтобы сосредоточиться, стараюсь не думать об ухе Пэйж Маршалл.

— Что, если Иисус провел молодые годы, делая все не так, — говорю. — Пока у него не получилось нормально хоть одно чудо?

Дэнни сидит на стуле во тьме, белая трубка торчит у него из уха.

— Дело ли в том, что мы не читали про неудачные первые попытки Иисуса, — говорю. — Или же в том, что он на самом деле не проворачивал больших чудес, пока ему не стукнуло тридцать?

Бэт выпячивает на меня промежность обтягивающих джинсов, и я зажигаю об змейку кухонную спичку и несу огонек через комнату к башке Дэнни. Поджигаю спичкой конец бумажной трубки.

От зажженной спички комнату заполняет запах серы.

Дым вьется с горящего конца трубки, а Дэнни спрашивает:

— Не выйдет так, что оно меня обожжет, точно?

Пламя подбирается ближе к его голове. Сгоревший конец трубки сморщивается и разворачивается. Черная бумага, окаймленная оранжевыми искрами, — такие горячие кусочки бумаги парят под потолок. Некоторые кусочки морщатся и опадают.

Это и есть то, чем называется. Ушная свеча.

А я продолжаю:

— Что, если Иисус поначалу просто делал людям хорошее, вроде там, помогал бабушкам переходить дорогу и предупреждал народ, если те забыли выключить фары? — говорю. — Ну, не совсем такое, но вы поняли.

Наблюдая, как огонь трещит ближе и ближе возле уха Дэнни, спрашиваю:

— Что, если Иисус провел годы, работая над большой фигней с "рыбинами и хлебами"? То есть, может, дело с Лазарем было чем-то таким, до чего ему пришлось раскачаться, верно?

А Дэнни скашивает глаза, пытаясь рассмотреть, насколько близко огонь, и спрашивает:

— Бэт, оно меня не обожжет?

А Бэт смотрит на меня и говорит:

— Виктор?

А я отвечаю:

— Все нормально.

И еще сильнее навалившись на кухонную стойку, Бэт отворачивает лицо, чтобы не видеть, и заявляет:

— Будто какая-то ненормальная пытка.

— Может быть, — говорю. — Может быть, поначалу Иисус даже сам в себя не верил.

И склоняюсь к лицу Дэнни, одним дуновением задувая пламя. Обхватив одной рукой Дэнни за челюсть, чтобы он не дергался, вытаскиваю остаток трубочки из его уха. Когда показываю ее ему, бумага вязкая и темная от серы, которую вытянул огонь.

Бэт включает свет в кухне.

Дэнни демонстрирует ей обгорелую маленькую трубочку, а Бэт нюхает ее и комментирует:

— Вонючая.

Говорю:

— Может быть, чудеса — они вроде таланта, и начинать надо с малого.

Дэнни зажимает рукой чистое ухо, потом открывает его. Закрывает и открывает снова, потом объявляет:

— Определенно лучше.

— Я не говорю, что Иисус типа показывал карточные фокусы, — продолжаю. — В смысле, просто не делать людям плохого — уже было бы хорошее начало.

Подходит Бэт; она отбрасывает рукой волосы, чтобы наклониться и заглянуть в ухо Дэнни. Она щурится и водит головой туда-сюда, чтобы посмотреть внутрь под разными углами.

Сворачивая еще один листок бумаги в тонкую трубку, замечаю:

— Вы как-то были по ящику, я слышал.

Говорю:

— Простите, — молча скручиваю бумажную трубку все туже и туже, потом продолжаю. — Это был я виноват.

Бэт выпрямляется и смотрит на меня. Отбрасывает волосы назад. Дэнни засовывает палец в чистое ухо и ковыряется в нем, потом нюхает палец.

Молча держу в руках бумажную трубку, потом говорю:

— Отныне я хочу постараться стать человеком получше.

Давиться в ресторанах, дурить людей — больше я такого дерьма делать не собираюсь. Спать с кем ни попадя, заниматься случайным сексом — такого дерьма тоже.

Говорю:

— Я позвонил в город и на вас нажаловался. Позвонил на телестанцию и нарассказывал им кучу всего.

У меня болит живот, но от чувства вины, или от набившегося стула — сказать не могу.

Так или иначе — говна во мне по самые уши.

С какой-то секунды становится легче смотреть в темное кухонное окно над раковиной, за которым ночь.

В окне отражение меня, такого же отощавшего и тонкого, как мама. Нового, праведного и потенциально-божественного Святого Меня. Там Бэт, которая смотрит на меня, сложив руки. Там Дэнни, который сидит у кухонного стола, ковыряясь ногтем в своем грязном ухе. Потом заглядывает под ноготь.

— Дело в том, что мне просто хотелось, чтобы вам была нужна моя помощь, — говорю. — Я хотел, чтобы вам пришлось меня о ней попросить.

Бэт и Дэнни смотрят на меня взаправду, а я разглядываю нас троих, отраженных в окне.

— Ну конечно, сто пудов, — соглашается Дэнни. — Мне нужна твоя помощь, — он спрашивает Бэт. — Что там насчет нас по ящику?

А Бэт пожимает плечами и отвечает:

— Кажется, это было во вторник, — говорит. — Нет, стойте, что у нас сегодня?

А я спрашиваю:

— Так я тебе нужен?

А Дэнни, все еще сидя на стуле, кивает на бумажную трубку, которую я держу наготове. Подставляет мне свое грязное ухо и просит:

— Братан, давай еще раз. Это круто. Вычисти мне второе ухо.

Глава 39

Уже успело стемнеть, и начался дождь, пока я добрался до церкви, а Нико ждет меня на стоянке. Выкручивается внутри своей куртки, на мгновение один рукав виснет пустым, а потом она вытряхивает в него руку. Нико тянется пальцами под манжету другого рукава и вытаскивает что-то белое и кружевное.

— Потаскай это для меня с собой, — говорит она, вручая мне теплую пригоршню кружев и резинок.

Это ее лифчик.

— Всего пару часиков, — просит она. — У меня нету карманов.

Она улыбается уголком рта, прикусив немного нижнюю губу верхним зубом. Ее глаза сверкают от дождя и уличных фонарей.

Не забирая вещь, говорю, что не могу. Больше не могу.

Нико пожимает плечами и заталкивает лифчик назад, в рукав куртки. Все сексоголики уже ушли внутрь, в комнату 234. Пустые коридоры с навощеным линолеумом и досками объявлений на стенах. Повсюду развешены новости церкви и художественные проекты детишек. Выполненные пальцем рисунки Иисуса с апостолами. Иисуса с Марией Магдаленой. Направляясь в комнату 234, иду на шаг впереди Нико, а она хватает меня за ремень и тянет, разворачивая спиной к доске объявлений.

Как у меня болит все внутри, раздуваясь и сжимаясь в судорогах, когда она тянет за ремень, — эта боль вызывает кислотную отрыжку в горле. Я прижат спиной к стене, она просовывает ногу между моих и обвивает руками мою голову. Ее груди мягко и тепло торчат между нас, рот Нико пристраивается поверх моего, и мы оба дышим ее духами. Ее язык больше у меня во рту, чем у нее. Нога трет не мою эрекцию, а мой забитый кишечник.

Спазмы могут означать рак толстой кишки. Могут означать острый аппендицит. Надпочечную недостаточность.

См. также: Закупорка кишок.

См. также: Колоректальные инородные тела.

Курить сигареты. Грызть ногти. В свое время секс был для меня лчением от всего на свете, но сейчас, когда по мне ползает Нико — я просто не могу.

Нико говорит:

— Ладно, поищем другое место.

Она отступает, а я складываюсь пополам от боли в животе, и спотыкаюсь в направлении комнаты 234, пока Нико шипит за моей спиной.

— Нет, — шипит она.

Из комнаты 234 доносится голос лидера группы:

— Сегодня вечером мы поработаем над четвертым шагом.

— Не туда, — все повторяет Нико, пока мы не оказываемся в открытых дверях, а нас рассматривает толпа народу, сидящего вокруг широкого низкого стола, который заляпан краской и весь в бугорках засохшего клея. Стулья в виде маленьких пластиковых ковшиков такие низкие, что колени у всех просто торчат спереди. Все эти люди молча смотрят на нас. Все эти мужчины и женщины. Городские легенды. Все эти сексоголики.

Лидер группы спрашивает:

— Кто здесь у нас еще ведет работу над четвертым шагом?

Нико проскальзывает поперек дороги и нашептывает мне в ухо, шепчет:

— Если ты пойдешь туда, к этим неудачникам, — объявляет Нико. — То я тебе больше никогда не дам.

См. также: Лиза.

См. также: Таня.

И я прохожу к столу, падая на пластиковый стул.

Все смотрят, а я говорю:

— Привет. Я Виктор.

Глядя Нико в глаза, сообщаю:

— Меня зовут Виктор Манчини, и я сексоголик.

И добавляю, что застрял на своем четвертом шаге, иногда кажется, навечно.

Чувство похоже не столько на окончание, сколько на очередную начальную точку.

А Нико, все еще стоя в дверях, плачет не какими-нибудь там слезами, а настоящими рыданиями: черные капли туши градом рвутся из глаз, а она размазывает их, вытирая рукой. Нико говорит, даже орет:

— Ну а я — нет! — и на пол из рукава ее куртки выпадает лифчик.

Кивая на нее, говорю:

— А это Нико.

А Нико произносит:

— Ебитесь-ка вы все, ребята, в рот, — подхватывает лифчик и исчезает.

Тогда все говорят:

— Привет, Виктор.

А лидер группы продолжает:

— Итак.

Рассказывает:

— Как я говорил, лучшая точка для проникновения в суть — это припомнить, где и как вы потеряли девственность...

Глава 40

Где-то на северо-северо-восток над Лос-Анджелесом я почти растер себе кое-что, поэтому попросил Трэйси отпустить меня на минутку. Это было целую жизнь назад.

С длинной белой ниткой слюны, одним концом свисающей с моей шишки, а другим — с ее нижней губы, с горячим раскрасневшимся от недостатка воздуха лицом, еще держа в кулаке мой натертый поршень, Трэйси усаживается назад на каблуки, и рассказывает, что в "Кама Сутре" пишут, мол, сделать губы по-настоящему красными можно, натирая их потом с мошонки белого жеребца.