Дэдлайны и абзацы

— Нормально? — спрашивает Алексей.

— Зашибись, — отвечаю я и кладу трубку.

Через полчаса я оформляю должным образом оба интервью и отсылаю их Харнасу. Но расслабляться еще рано, потому что впереди другие дела. Я открываю свежую банку пива, делаю большой глоток и сразу же вспоминаю, какие именно. Черт, я забыл про карикатуру. Я устремляюсь на второй этаж, где в кабинете выпускающего редактора лежат толстые подшивки с художественным творчеством Бильжо и Тюнина. Когда-то давным-давно, когда я еще был не автором, а читателем "Коммерсанта", мне казалось, что эти славные художники вдумчиво читают каждую заметку, а потом за каких-нибудь пару минут делают для нее остроумную и охренительно актуальную карикатуру. Само собой, ни фига подобного не было и быть не могло. Ребята рисуют, когда и о чем им взбредет в голову, потом упаковывают свое творчество в папки, из которых корреспонденты или выпускающие редакторы должны выбирать что-то подходящее. Но с выбором большие проблемы, особенно для авторов делового блока. И Бильжо и Тюнин подсели на общественно-политическую тематику, которая анекдотична по своей сути, и которую они имеют на своем ватмане чаще и интенсивней всех прочих. Но когда речь заходит о бизнесе, вдохновение иссякает. Ребят хватает только на нефтянку, а все остальное выпадает в хронический осадок. Папки с Бильжо я не смотрю вообще. Говнюк возомнил себя корифеем и уже больше года ничего не обновлял. Хотя и в том, что он делал раньше, ничего стоящего для "бизнеса" не было. Но и с Тюниным не фонтан. Я смотрю папку за папкой и постепенно прихожу в отчаянье. Даша Афанасьева, местный тролль и выпускающий редактор, год за годом созерцающий одуревших корреспондентов, листающих в ее кабинете альбомы с карикатурами, не замечает ни меня, ни мои проблемы. Но немного спустя появляется Кондратьев и бросается мне на помощь.

— Олег, у вас трудности? — спрашивает глава делового блока, отрабатывающий в этот нелегкий час роль доброй феи.

— Ни одной подходящей карикатуры, — жалуюсь я, матеря про себя художников, которые натурально не догоняют, о чем пишет эта газета, и как жестоко страдают от их раздолбайства невинные корреспонденты.

— Олег, я с этим разберусь, — обещает Кондратьев, — а вы, если можно, закончите с текстом. Насколько я понял, там у Харнаса к вам есть вопросы.

Так-так, похоже, что и с этой стороны меня ждут проблемы. И спустя пару минут я убеждаюсь, что так оно и есть на самом деле.

— Олег, — говорит этот подлый бюргер, — твой текст ни хрена не тянет.

— Это почему?

— Хотя бы потому, что там нет мнений нюсмейкеров. А те, что есть, повторяют ответы из твоих интервью. Это не прокатит, и потом, что за дрянь ты сегодня пьешь?

— Это пиво, — отвечаю я, прекрасно понимая, что вопрос риторический.

— И еще, что с фотками Шепеля и Паньковского?

— Они должны быть в архиве, — уверяю я.

— Тогда почему их не могут найти. В общем, Олег, мне все это надоело. Делай там что хочешь, если фоток не будет, я эти интервью снимаю.

Блин, у меня много чего есть сказать этому сволочному редактору. Но ладно, он своего дождется. А пока я устремляюсь в фотослужбу и действительно очень быстро нахожу Шепеля, который год назад засветился на какой-то отстойной выставке, проходившей в Манеже. Но с Паньковским проблемы. Этот коварный менеджер непонятно как умудрился ни разу не попасть под объективы "Коммерсанта". Само собой, это еще не конец света. Мы заходим в платные базы РИА "Новости" и ИТАР ТАСС. Но и там ни хрена. Мы даже залезаем в Reuters, но ни за двадцать баксов, ни за двадцать пять, нет ни единой фотографии этого негодяя.

— Может, у него есть свои? — спрашивает редактор фотослужбы.

— Вряд ли, — отвечаю я, но все равно набираю номер Паньковского.

Как я и ожидал, тому очень жаль, но ни фасом, ни профилем в цифровом формате он не располагает.

— Высылай фотографа, — советует редактор, — если, конечно, успеешь.

А что мне еще остается. Я бросаюсь к этим бравым ребятам, хватаю первого попавшегося, даю адрес и телефон Паньковского и заклинаю немедленно смотаться за его портретом. Фотограф готов, но требует оформления заявки. Метнувшись к редакторам, я подписываю нужную бумажку, но это еще несколько минут, которые могут поставить жирный крест на моих надеждах уложиться в дэдлайн.

И проблемы, которые необходимо решать сейчас и немедленно продолжают расти как тот самый снежный ком. Не успеваю я вернуться в отдел, как звонит Крючков. У этого параноика появилось желание слегка откорректировать приведенные в интервью цифры. Он что, охренел, думаю я. Но, тем не менее, записываю уточненные данные и говорю, что обязательно все исправлю. Потом открываю карту номера и прихожу к выводу, что вряд ли. Текст давным-давно сдан и заверстан. Хотя, конечно, можно подправить и там. Я спускаюсь на второй этаж, нахожу верстальщика, который загонял в номер его интервью и сообщаю о настоятельной необходимости откорректировать пару цифр.

— В принципе можно, — отвечает тот, открывая в "макинтоше" двадцатую страницу, заполненную микроскопическими буквами моих текстов.

Монитор на верстке совсем не хилый, но все равно в таком масштабе определить, какое там интервью Крючкова почти невозможно.

— Давай вот это, — говорю я, тыкая пальцем во второй текст, в расчете на то, что интервью ставили в том порядке, в котором я их сдавал.

Верстальщик дает увеличение и бинго, я вижу знакомую реплику. Но теперь буквы выросли до гулливеровских размеров, и отыскать нужные абзацы, а тем более строчки опять же совсем непросто. После долгих путешествий вверх и вниз, вправо и влево, мы, наконец, находим необходимые места и меняем цифры. Я смотрю на часы — пол шестого. Если с фоткой Паньковского все будет нормально, я смогу уложиться в дэдлайн. Конечно, если Леха не подложит мне свинью с основным текстом. А это, учитывая его склонность идти на принцип в самый неудачный момент, очень даже вероятно.

— Ну и как? — спрашиваю я, заваливая в кабинет этого кровососа.

— Никак, — отвечает Леха, — до фига воды и почти никаких фактов. Олег, это вообще не "тенденция", а авторская колонка с твоим личным мнением.

Так, блин, здесь зреет заговор.

— На то она и тенденция, — говорю я, — чтобы выражать личное мнение.

— А где ньюсмейкеры?

— Там их есть, три или пять, — говорю я, фиксируя проблемы со своей дикцией и вообще с ясностью мысли.

— Олег, если в главке нет двух цитат, она уже не тянет. А если ни одной, то на кой хрен она нужна.

— Это ты только что придумал, или есть утвержденные стандарты.

— Мне наплевать, что ты там думаешь, меня этот текст не устраивает.

— Ладно, проблема только с ньюсмейкерами или с чем-то еще?

— Проблема с текстом. Я, например, так и не понял, что там будут проводить, конкурсы или аукционы и какая между ними разница.

— В настоящий момент конкурсы, — объясняю я терпеливо, — на аукционы перейдут через полгода. А какая между ними разница знает любой дурак.

— Да ну, а я вот не в курсе. Может, объяснишь.

Леха, конечно, в курсе. И весь этот балаган только для того, чтобы меня достать или протестировать степень моей адекватности. Ладно. Я доходчиво излагаю насчет того, что участники конкурсов сдают свои предложения в запечатанных конвертах, а на аукционах открытые торги с последовательным повышением цены...

— Ну, и где это в тексте? — прерывает Леха мой экскурс. — В общем, так, я убрал там весть твой балласт, поставил вопросы, так что давай, трудись, с тебя еще не меньше ста строк.

Он что, рехнулся, 100 строк за пять минут за дэдлайна. Блин, да это подстава, заговор, мать его так, предательство и откровенная жопа. Не может быть, я просто в это не верю. А потому молча и с достоинством сваливаю в свой бокс, открываю файл с текстом, и вот тут до меня окончательно доходит весь трагизм ситуации. Срань господня, этот гребаный ублюдок действительно сократил мой текст на сто строк! И это уже не стресс, это тотальный эклипс моего несчастного рассудка.

Ладно, я увлажняю потрясенные мозги свежой банкой пива, надеясь, что они еще в состоянии реанимировать искалеченный текст. Но ампутированных кусков так много, что вместо творческого процесса меня пробивает на сочинение новых эпитетов в адрес Харнаса. Пномпень, гондурас, кызыл обдолбанный.... Чтобы погасить пожар я выпиваю следующую и последнюю банку, и мне, наконец, удается заткнуть свои эмоции и приступить к делу. Я просчитываю, сколько строк и в какой главке мне не хватает, затем, наплевав на связность и последовательность текста, вставляю информативные абзацы с разнообразными цифрами и их динамикой. После чего обильно поливаю этот навоз мнениями ньюсмейкеров, как теми, что смог вспомнить сам, так и теми, что выловил в Интернете. И в результате на этой гнилостной почве произрастает недостающая сотня строк. Я вбиваю в адрес ненавистное имя Харнаса и с чувством глубокого отвращения нажимаю на Enter.

— Олег, а актуализация на тринадцатую? — кричит в ответ этот упырь.

Мать вашу, да когда же закончится этот геноцид. Подонки, они хотят, чтобы я свихнулся. Но только хрен вам, я справлюсь.

Актуализация — это еще одно из авангардных изобретений Кацмана. Авторы "тенденций" должны найти в текущих новостях какой-нибудь информповод, к которому можно было бы присобачить основной текст. И этот информповод должен быть свеж, конкретен и достоин того, чтобы его поставили в качестве анонса на полосе, открывающей деловой блок. И наплевать, есть он или нет на самом деле, без актуализации "тенденции" быть не может. Прежде всего, я вспоминаю, когда был последний конкурс. Около двух недель назад, и это совсем не та дата, на которую можно ссылаться. Ладно, я лезу в Интернет, и третья по счету попытка дает результат. На сайте КАСРР размещен текст официозной телепередачи "Лицом к городу", которую регулярно мастерят ребята из ТВЦ. В тексте официальное заявление Шанцева, пару дней назад провозгласившего, что у действующей системы предоставления земельных участков нет никакой альтернативы. Похоже, что это случилось как раз после того, как я впарил ему свои опасения насчет скорой отмены конкурсов. Ладно, прокатит. Я забиваю в компьютер цитату из его речи, затем добавляю пару абзацев из своего текста и получается гладко и красиво. А если и нет, по барабану, я отправляю файл Харнасу и отправляюсь за свежей порцией алкоголя.

Порция получается экстремальной. В моих прохудившихся карманах почему-то не обнаруживается ни одной стоящей купюры. Поэтому вместо виски я покупаю поллитра водки и возвращаюсь с этим стремным допингом в свой бокс.

— Олег, тебя Харнас искал, — говорит Оля.

— Да пошел он, — отвечаю я, делая очередной глоток.

— Что, дэдлайн в анусе? — спрашивает добрый Коля.

Я не успеваю ответить. Потому что начинает звонить телефон и натурально это опять ко мне.

— Олег, это Сергей Соловьев, рерайт. У меня тут вопросы по твоему тексту, ты не мог бы сейчас подойти?

— Ладно, — говорю я.

— Чего там?— спрашивает Оля.

— Еще одна гнусная провокация, — отвечаю я и спускаюсь на второй этаж.

Но на самом деле, не все так плохо. Как всегда рерайт волнуют какие-то мелочи. Блин, да разве принципиально, что я назвал Ресина Вольдемаром. Это всего лишь более полный и более помпезный вариант его имени. И даже, если я неправ. Господи, это же невинная шутка, без которых ни один нормальный человек не станет читать это погрязшее в экономических раскладах занудство. Хотя тут есть о чем подумать... Черт, так и есть, Харнас поставил этот текст не читая, натурально без трезвого анализа и мудрой редакторской правки. Или как еще могли проканать мои Вольдемары.

— Тут у тебя еще нестыковка с цифрами, — говорит Серега.

— Не может быть, — пробивает меня на смех.

— Смотри сам, — говорит он, не обращая внимания на мою невротическую реакцию, — у тебя в тексте 1 миллион, 900 тысяч квадратных метров жилья, которые должны сдать по муниципальному заказу в этом году. Из них 400 тысяч для очередников, 200 тысяч для молодых семей и 130 тысяч под переселение жильцов из ветхого и пятиэтажного фонда. Сумма не получается.

Пусть я и пьян, но не до такой же степени.

— Там не 130 тысяч, — говорю я, — там миллион триста.

— Тогда понятно, — говорит Серега, косясь на мою бутылку. — И кстати, — добавляет он, — мог бы и угостить.

О чем речь, я отливаю в подставленный стакан здоровый кусок, и дальнейший рерайт проходит в необыкновенно теплой и конструктивной атмосфере. Но когда мы заканчиваем с этим делом, и я смотрю на часы, меня опять пробивает на веселье. Восемь тридцать, дэдлайн в жопе и у меня как минимум двести баксов штрафа. И все из-за кого, из-за этого гребаного Харнаса, который выкинул треть текста только затем, чтобы поставить другую даже не читая. Ах, он мать его так. Я делаю еще один глоток и целеустремленной поступью направляюсь на третий этаж, чтобы сказать этому извращенцу все, что я о нем думаю. Но Харнаса нет, а я не в том настроении, чтобы дожидаться его появления.

— Суки, — говорю я.

— Где? — спрашивает Рома.

— Везде, — отвечаю я, — эта газета прогнила до самых костей.

— Это не новость, я знал об этом с первого дня работы.

— Почему же ты до сих пор здесь?

— А ты?

Хороший вопрос, и я должен дать на него конкретный и всеобъемлющий ответ. И прежде всего своему непосредственному начальнику, который, скорее всего, окопался у руководителя делового блока. Я перекладываю тело на другой галс и выдвигаюсь к кабинету Кондратьева. Черт, у этих руководителей так до фига кабинетов, что я не сразу определяю нужный. Но, в конце концов, все топографические проблемы позади и я распахиваю толстую дверь, готовый произнести свою обличительную речь. Правда, похоже, что дверь не та, потому что вместо Кондратьева и Харнаса за ней Стукалин и Васильев. Но, в конце концов, какая разница.

— Я разочарован, — заявляю я им. — Сегодняшняя "тенденция" совсем не та, которую я лелеял в своих мечтах. Это не "тенденция", а какой то отстой.

Похоже, что эти двое не совсем понимают, о чем я тут распинаюсь, и, похоже, что нужны решительные аргументы, чтобы убедить их в серьезности ситуации.

— Короче, — говорю я, — я увольняюсь на фиг, сейчас и немедленно.

— Ладно, — соглашается Вася, — только давай завтра.

— Да хоть послезавтра, — говорю я, — главное слинять из этого гадющника.

— Никаких проблем, — уверяет шеф-редактор, — я прослежу за всем лично.

— Верю, — отвечаю я, и вываливаюсь в коридор, чувствуя, что в моей жизни грядут счастливые перемены. И, конечно, я должен это отпраздновать. Тем самым беззаботным и беспробудным сном, к которому так отчаянно стремился сегодняшним утром. Главное, не забыть сумку, потому что там ключи от квартиры. А что касается всего остального, то пошло оно на фиг. У меня есть повод для радости, и никто и ничто не сможет его испортить.

— Куда? — спрашивает таксист.