Король и Шут

— Пойдем? — спросил мастер.

— А смысл? — шут сделал глоток из кружки. — Я и так тебе скажу: я молодец, одолел разбойников — это раз, и два — мы отправляемся на Западный рубеж.

Писарь смачно рыгнул, едва не затушив лампы.

— А откуда ты знаешь, что там случилось? Я не припомню, чтобы про это говорили.

— Кто ты такой, чтобы тебе персонально докладывали? — нахмурился шут. — Или ты у нас большой специалист по невиданным явлениям? Нет? Вот и сиди молча. Твое дело пером скрипеть, а я — лицо приближенное, поэтому и знаю больше других.

— Да ладно, — Фрэд вжал шею в плечи. — Я просто спросил, чего разошелся-то?..

— Извини, — сказал Прохор. — Ты ни в чем не виноват. Я не должен на тебя кричать. Прости, друг.

Он протянул писарю ладонь, и тот смущенно пожал ее. Даниэль непонимающе подернул плечами и принялся уничтожать грибочки. Мадлен собрала со стола пустую посуду и поинтересовалась, не желают ли гости еще что-нибудь. Гости пожелали еще пива.

Чтобы скоротать время, троица перекинулась в карты, и бедный писарь проиграл свое жалование на пол года вперед, а мастер в уплату долга согласился выполнить любое желание, но наотрез отказался бегать по улицам с голым задом и кричать петухом. Зато согласился просидеть весь вечер в женском платье, которое Прохор одолжил за золотой у Мадлен. Женщина помогла изобретателю переодеться, набила из соломы подобие груди, нарумянила парню щеки и вплела в волосы розу. Даниэль превратился в эдакую пастушку, увидев которую и Фрэд, и Прохор и хозяин таверны покатились со смеху.

— Смейтесь, смейтесь! — буркнул тот, садясь за стол и качая головой. — Будет и на моей улице праздник, посмотрим, как вы тогда гоготать будете. И зачем я согласился... Тьфу!

Как обычно, после рабочего дня наступал вечер досуга, и многие предпочитали проводить его в таверне за кружечкой пива или вина. Ввалившиеся шумные компании занимали места. На помощь Мадлен пришли два поваренка, что кашеварили в кухне, и два разносчика: красотка Гретта, свободных нравов девица, и ее братец-крепыш Гензель, который подрабатывал еще и вышибалой.

Вообще эта парочка появилась в городе недавно и тут же едва не попала под топор палача. А дело было так: Гретта соблазняла женатых мужчин, вела их к себе в комнату, что снимала в таверне, и едва дело подходило к утехам, как врывался Гензель, прикидываясь ее мужем, и обещал вышибить дух из похотливого мужлана, а потом требовал денег, угрожая шантажом. Когда завсегдатаи харчевни разобрались, что к чему, то захотели сдать мошенников гвардейцам, но те умоляли не делать этого и пообещали исправиться, правда, деньги вернуть отказались. Но никто особо и не настаивал, ибо если довести дело до суда, то станет известно об их похождениях "налево", а это чревато скандалом и ударами сковородой от благоверной. Оно им надо? Брату с сестрой поверили и простили.

Теперь эти двое носились по залу, разнося тарелки с горячей закуской и кружки с пенным пивом, и не обижались на окрики "эй, ты!" или "эй, девка!". Гретте приходилось терпеть даже шлепки по заду и делать вид, что ей это нравится. Гензель же получал по заду от одиноких женщин или древних старух, что, хоть и нечасто, но забредали в таверну, и это ему не нравилось, так как некоторые дамы не могли похвастаться красотой.

Когда почтенная публика порядком надралась, в трапезной появились музыканты. Посетители тут же сдвинули столы, освобождая место для артистов. Михась, как обычно, бросил на пол шапку для сбора денег и поздоровался один за всех. Дрон вышел вперед и начал представление. Подвыпившая толпа одобрительно загудела.

Награбленных денег хватило надолго!

Кабак стал обителью наших страстей.

Мы тратили время без всякого толка,

запасы спиртного топили гостей.

Сидел я с бутылкой среди обалдевших,

опухших, едва узнаваемых лиц,

товарищей пьяных, увы, не сумевших

в ту ночь поделить двух распутных девиц!

Музыканты, прокричав традиционное "хой-хой-хой!", заиграли и запрыгали, вдохновляя зрителей, а Дрон продолжил.

Начался дебош и хаос,

принесли вина и рому.

Первый выстрел сделал Клаус,

продырявив бок Немому!

Тут все как с цепи сорвались,

позабыли о том, что мы команда!

Девки под столы забрались,

глядя, как уменьшалась наша банда.

Вдруг Косой вскочил со стула,

пуля-дура виновата,

на Гуся направил дуло,

а пристрелил родного брата!

Громила резко вскочил, Балбес леща получил,

но Клаус выхватил нож, кричал:

— Балбеса не трожь!

Косой из пушки палил, Немого с дуру добил.

Громила крышку закрыл, Косого утопил.

Тут все как с цепи сорвались,

позабыли о том, что мы команда!

Девки под столы забрались,

глядя, как уменьшалась наша банда.

Тут все сошли с ума из-за баб,

обычных, плюшевых баб.

Друг друга перебили,

бараны, выпить любили!

В конце концов, толпа сорвалась в пого, прыгая с такой силой, что едва не проломили полы. Таверна заходила ходуном. К дикой пляске присоединилась и троица, сидевшая в углу и потягивающая пиво. Особенно лихо отплясывала грудастая дама, которой по заду со всего маху приложил ладонью какой-то лысеющий мужик. Он ощерил свой беззубый рот и в пьяном угаре полез целоваться.

— Ты же не откажешь мне, милашка?!

— Конечно нет, дорогой! — прохрипел Даниэль и со всей дури вмазал ему в ухо, да так, что тот смел еще двоих и приземлился где-то под столом, но через мгновение уже вновь стоял на ногах.

— Ах ты е... о... а..! — выругался беззубый, сплевывая кровь. — Получай!

Теперь в сторону отлетел изобретатель. На этом все могло и закончиться, если бы не Михась, который все это увидел. С криком "Бабу бить последнее дело!" он прыгнул на бузотера и стал осыпать его ударами. Друзья бедолаги вступились за своего приятеля, а артисты за своего. И, как только что спел Дрон, начался дебош и хаос. Опять. И только трое не участвовали в драке: Гретта, которая залезла на стол и орала во всю глотку "Дай ему, братец!", Мадлен, считающая убытки, и Мария, так и не бросившая скрипку и продолжившая играть.

Как обычно потасовку прервал отряд гвардейцев. Естественно, шут избежал какого-либо наказания. Писарь под шумок выскочил на улицу, а изобретателя попросту отпустили. Ведь никто и подумать не мог, что под женским платьем скрывается парень, который и начал весь этот бардак.

Ночь выдалась безоблачной. Звезды все разом высыпали на небо, составляя причудливые рисунки. Несколько штук даже сорвались вниз, оставив за собой белесый хвост, вспыхнули и исчезли. Ночную тишину нарушал только далекий вой бродячих собак, да пьяный бубнеж тех, кого повязали стражники.

Забежав в подворотню, Даниэль избавился, наконец, от розочки в волосах и с помощью Прохора стянул платье. Под глазом у него назревал синяк. Мастер потер ушибленное место.

— Душевно погуляли.

— Неплохо, — согласился шут. — Надо будет Йохану деньжат подкинуть на ремонт. Чует мое сердце, разнесут однажды таверну, как пить дать! Ладно. Встречаемся с первыми петухами у тебя, мастер. Фрэд, не проспишь?

— Постараюсь, — ответил тот, заправляя порванную рубаху в штаны и осматривая колет на предмет новых дыр.

— Уж будь любезен. Все, расходимся, — Прохор похлопал друзей по плечам и нырнул во тьму.

Изобретатель и писарь тоже попрощались и побрели каждый в своем направлении.

* * *

Часы на главной башне еще не отбили пяти часов, петухи только-только расправили крылья, чтобы возвестить округу о восходе солнца, а по тихим улочкам Броумена с разных концов города уже брели два одиноких путника: один из них был полон энергии и даже насвистывал какую-то веселую мелодию, тогда как второй еле волочил ноги, постоянно зевал, потирал заспанные глаза и что-то бубнил под нос.

Красный диск только-только начал подниматься над горизонтом, добавляя в темные цвета розовых тонов. Посчитав это за начало утра, петухи начали-таки свою песню. Каждой птице досталась своя строка, которую она старалась пропеть лучше и заливистее предыдущего исполнителя.

Шут, шедший к дому мастера с западной стороны, улыбнулся: он любил предрассветные часы, обожал ветер, который еще не успел пропахнуть ароматами кондитерских и парфюмерных лавок. Писарь же, шествующий с восточной окраины, наоборот, нахмурился: ему не нравилась утренняя прохлада и довольные вопли петухов. Спал бы да спал!

Когда два королевских служаки подошли к дому Даниэля, тот уже давно ждал их. Он сидел у входа на сосновой чурке и дымил ароматным табаком, пуская в небо сизые клубы дыма. Над крышей строения, где жил и работал изобретатель, покачивался огромный пузырь, под которым болталась больших размеров плетеная корзина, снабженная пропеллером, тем самым, что смастерил предшественник Даниэля. С корзины до земли свисала веревочная лестница, которая была длинной метров пять, не меньше. Внутренний двор освещался электрическим светом, исходящим из сотни маленьких стеклянных шариков, что были развешены вдоль всего забора.

— Ух ты! — прошептал писарь, увидавший такую красоту. — Был бы я художником, непременно написал бы картину!

— Надеюсь, никто не передумал? — шут поправил на плече лямку большой сумки.

— Чего ты набрал? — поинтересовался Фрэд.

— Провиант. А ты, небось, опять налегке? Кроме книги своей чего-нибудь взял? — заранее зная ответ, спросил Прохор. — Ты есть чего собрался? Почему я должен за тебя думать? Я дурак, мне вообще этим заниматься не положено.

Тут подал голос Даниэль.

— Девочки, не ссорьтесь. Заранее хочу предупредить — я тут главный, поэтому слушаем меня. Пузырь не самоходный, и для его движения следует приложить некую силу, так вот — вращать воротки, которые крутят лопасти, будем по очереди. Фрэд, ты первый, потом я, а уж за мной вы, господин королевский шут. Предугадывая глупые вопросы, отвечу. Нет, специально для этого людей мы брать не будем. Пузырь выдерживает только четверых, а нас и так трое, плюс провизия и дрова.

Писарь вздохнул.

— Жаль...

— Ничего, не переломимся, — сказал шут.

— Вот и ладушки, — мастер выкатил из приоткрытых ворот еще две чурки. — Присядем на дорожку по древнему росскому обычаю, на удачу, — Все трое уселись на сосновые колоды, повздыхали, после чего прошли во двор. Даниэль запер ворота и одним движением погасил свет. В свете восходящего солнца летающий пузырь смотрелся как его младший брат, такой же оранжевый, только размером поменьше.

— Добро пожаловать на борт! — сказал изобретатель.

Прохор взялся руками за лесенку и начал карабкаться наверх, вторым поднялся Фрэд, который то и дело промахивался ногами мимо ступенек и грозился свалиться вниз. Последним поднялся сам мастер. Корзина оказалась довольно-таки вместительной: помимо специального устройства для вращения пропеллера, тут имелась печка, которая нагнетала теплый воздух в пузырь, и большая поленица. Спать предполагалось на полу.

Еще раз осмотревшись, изобретатель что-то пробубнил под нос, приказал всем отойти от края корзины и отвязал веревку, которая связывала летучую повозку с землей. Несколько мгновений ничего не происходило, а потом воздушный шар стал медленно подниматься вверх.

Воздушный шар плыл над озерами и реками, полями и лесами. Фрэд, обливаясь потом, неистово крутил ногами воротки, приводя в движение лопасти пропеллера, и не мог насладиться всей красотой, что открывалась со всех сторон. Даниэль сравнивал местность с имеющимися у него картами, делал какие-то пометки, что-то исправлял. Шут же задумчиво всматривался вдаль.

— Красотища-то какая! Вот так бы и жил!

— А я бы лучше в библиотеке сидел! — простонал писарь и прекратил крутить воротки. — Все, я больше не могу.

Он буквально свалился с механизма и растянулся на полу корзины, где уже валялись его берет, колет и рубаха, мокрая насквозь.

— Давай я, — Прохор принялся расстегивать пуговицы на куртке, но его остановил Даниэль.

— Будем крутить, как договаривались. Сейчас моя очередь, а ты лучше с картой сверяйся.

Шут пожал плечами, принял из рук мастера большой прибор, похожий на часы, и отошел к мольберту, что использовался как подставка для карт. Мастер сел на механизм и принялся за работу, предварительно подкинув в печь несколько поленьев, так как пузырь заметно сдулся и стал терять высоту.

— Слушай, а как ты определяешь, что мы движемся куда нужно? Я понимаю, если бы мы над дорогой летели, а так... — спросил шут, глядя сверху на дремучий девственный лес.

— По компасу, эта штука у тебя в руках, — ответил Даниэль.

— Так это же часы.

— Сам ты... Это прибор для определения направления. Я его в Ниспании у одного морехода стянул. Красная стрелка указывает на север, а синяя — на юг, а нам нужен запад, это аккурат между ними, слева. Все просто.

— А если ветер сильный подует, и начнет сносить в сторону? — не отставал весельчак.

— Тогда придется спускать пузырь и пережидать непогоду, — смахнул со лба выступившие капли пота изобретатель.

Прохор поднял компас на уровень глаз и принялся крутиться вокруг собственной оси. Стрелка осталась на своем месте. Он поприседал, попрыгал, раскачав корзину, но все безрезультатно. Стрелка не дернулась.

— Наука! А если очень надо, что делать?

Даниэль всплеснул руками и выдал вполне очевидный ответ, который заставил всех троих закатиться в порыве смеха.

— Крутить, пока ноги не отваляться, е... о... а... А потом еще сильнее крутить!

— А если сделать так же как на самоходной повозке? — спросил шут.

— Я уже думал, — мастер скинул куртку. — А если еще несколько пропеллеров добавить, то скорость можно будет увеличить. Как вернемся — сразу займусь. Еще есть задумка — добавить количество посадочных мест, за счет расширения корзины и размеров самого пузыря. Сделать его не круглым, а вытянутым, как... Как кукуруза. И есть мысль убрать печь. Мешается тут, да и жар от нее невыносимый.

— А говоришь — творческий кризис! — усмехнулся Прохор, вешая компас на шею.

Писарь чуть-чуть пришел в себя. Он облачился в еще влажную рубаху, поежился, надел колет и выудил из торбы свою книгу. Мастер, тем временем, наоборот, разделся до пояса. Шут смотрел по сторонам: в бескрайнем небе плыли эскадры облаков, а над ними виднелся журавлиный клин, что, курлыкая, удалялся прочь. Фрэд достал чернильницу с пером и собрался что-то кропать.

— Еще же ничего не произошло, — подметил Даниэль. Пот, покрывший всю его спину, блестел на солнце. Волосы слиплись и стали похожи на паклю.

— А я своими делами занимаюсь, — ответил тот.

— Он у нас сказки сочиняет, — вставил Прохор, вгоняя летописца в краску.

— Да иди ты! — воскликнул изобретатель, дыша, как ломовая лошадь. — Давай, вещай. Что мы в тишине едем?!

Фрэд долго ломался, как красная девица, которую склоняет к сожительству ее возлюбленный, но, в конце концов, сдался.

— Ладно, только, чур, не смеяться!

— Зуб даю! — сказал весельчак и сделал соответствующий жест.

— Гадом буду! — пообещал мастер.

Прохор задержал свой взгляд на узкой полоске дороги, которая совсем не надолго вынырнула из лесного массива. Было далеко, но шут прищурился, прикрыл глаза от слепящего солнца ладонью и смог разглядеть одинокого всадника в развивающемся красном плаще, что пронесся стрелой, подняв клубы пыли. Еще мгновение и лес поглотил его вместе с дорогой. Шут сел на пол, прислонившись спиной к стенке корзины, улыбнулся и втянул носом свежий воздух. Давно ему не было так спокойно.