"Все, — сказал Линус-два с мрачным удовлетворением, — Спас щенка, да?"
Перед глазами вились облака серых мошек, во рту стало невыносимо солоно — то ли от морской воды, то ли я случайно прикусил щеку.
"Бросай его, дурак. Может, будет шанс".
Чьи-то невидимые руки рвали легкие в лохмотья, медленно раздирали их вдоль и поперек. Не могу, Космос, не успеть... и как в висках ломит... глоток воздуха бы... Проклятье...
И мы рванулись вверх, врезались в это ртутное сверкающее небо и раздробили его миллионом брызнувших во все стороны осколков. Мы пробили небо и ушли за него, туда, где было еще одно — уже малиновое, с багровеющим глазом закатного солнца. Я с хрипом втянул в себя воздух и почувствовал, как кровь наливается жизнью и силой. Хотя перед
глазами у меня было еще темно, я сразу увидел Котенка — тот опустив лицо почти в воду, извергал из себя потоки соленой морской воды вперемешку с водорослями. Глаза у него сильно покраснели, а лицо, напротив, было бледным.
"Значит, успел, — сказал я сам себе, — Надо же..."
"Мурена" покачивалась неподалеку, она с интересом смотрела на нас круглыми глазами иллюминаторов, будто удивляясь тому, с какой стати мы плещемся на мелкоте тогда, когда можно подняться на палубу и плыть с комфортом. Если бы на палубе был человек... Который смог бы бросить катер самым полным вперед, отсечь лезвием киля шнырька от нас, встать у него на пути... Но мы были единственными людьми на этой планете.
Котенок что-то промычал, задыхаясь и широко открыв рот. Глаза у него были сумасшедшие, закатившиеся. Нащупав меня, он впился в мое предплечье стальной хваткой, прижался, свободной рукой пытаясь оттолкнуться от воды.
— Хватит! — крикнул на него я, — Катер!
Говорить было больно, судорожное дыхание все еще рвало грудь, но я знал, что надо двигаться к "Мурене". До берега было метров пятнадцать, но между ним и нами был шнырек, немного струхнувший от боли и неожиданности, но по-прежнему не менее голодный. Только на катер.
— Держись за меня! Ну! — он клещом впился в меня сзади, я попытался плыть, но это было то же самое, что плыть с ядром на шее, — Не так... кх-х-хх... сильно... Не цепляйся ты так! Эй!
Я несильно шлепнул его ладонью по щеке, бледная как снег кожа пошла розовыми пятнами. Кажется, помогло. По крайней мере Котенок перестал душить меня и пропустил руки под грудью. Это было тоже весьма неудобно, совсем не так полагается транспортировать по воде пассажира, но времени на инструктаж у нас не было. Я поплыл вперед рывками, вкладывая всю силу в руки и поддерживая нас на плаву ногами. Я был в одежде, уже давно насквозь мокрой и тяжелой. Как сырая мешковина, она облепила тело и сковывала движения.
Котенок вскрикнул и сжал руки на груди еще сильнее, тело его забилось как в жестокой лихорадке.
— Что? Что такое? — выплюнул я с морской водой. "Мурена" становилась ближе с каждым махом, я видел потрескавшуюся краску над ватерлинией и обманчиво-близкие колонны перил на палубе. Обогнуть с другой стороны, там канат... Черт с ботом, не до него. До каната и... Сперва выпихнуть Котенка, поддержать, потом сам... На палубу... Я уже чувствовал, как босые ступни жжет горячий, раскалившийся за день, соленый от моря металл, чувствовал рукой шероховатое дерево штурвала.
— Там! — крикнул Котенок мне в самое ухо, так, что в голове загудело, — Шш...
— А... тебя... — я почувствовал, что он сейчас опять запаникует, — Вперед смотри! Вперед! Дав...
Сзади что-то плеснуло. Не так, как плещет послеполуденная ленивая волна, а резче, с зловещим глухим шелестом. Я инстинктивно поджал ноги и почти тотчас почувствовал, как что-то мягкое и холодное касается голени. От отвращения и страха я сбился с ритма, завалился немного на бок и потерял в скорости.
Шнырек плыл почти под нами. Сквозь танцующие огни отраженного солнца в полупрозрачной толще воды я разглядел
его неуклюжую тушу, парящу в каком-нибудь метре. Зрелище это было настолько же нереальным, насколько и отвратительным. Мы плыли прямо над ним, барахтались как два беспомощных жука.
Сейчас он поднимется и одним движением втянет нас обоих, и меня — стиснувшего до крошева зубы, хрипло дышащего и верещащего бледного Котенка, впившегося в меня. Мы просто уйдем за ним следом, даже не успев глотнуть напоследок воздуха.
Врядли Котенок увидел шнырька под нами, но он чувствовал его.
Вода стала вдруг жесткой, почти твердой, я словно пытался пробиться сквозь россыпи остро отточенного стекла. А оно било меня в грудь, резало руки, кололо сквозь ребра прямо в легкие. Все? "Все", — печально сказало солнце.
"Все", — брезгливо бросил смазывающие острия волн ветер.
Все.
Шнырек стал подниматься, по шкуре расползлись солнечные пятна, отчего он сделался пятнистым. Сама смерть поднималась за нами из глубин, спешила захватить суетливую, но глупую добычу. Двух глупых жуков, барахтающихся на поверхности. Превратить их в серые, вылизанные солью чешуйки в течении бесконечного потока Вечности. Стереть, смять. Переварить.
Котенок обмяк, то ли от усталости, то ли от шока. Он болтался на моем плече мертвой куклой, только голова его при каждом махе билась о мое плечо. Шнырек бесшумно скользнул еще выше и зашел чуть вперед. Оставалось немного. Глупо было бороться дальше, царапать руки об это стекло, вырастающее на пути, глупо было жечь собственные легкие в попытке хотя бы на мгновенье отдалить смерть. На Герхане не боятся смерти. Если она неизбежна, надо собраться и встретить ее лицом к лицу, как врага в поединке. А после — принять ее как друга. Или как прикосновение любимой женщины. Мягкое, уводящее в темноту. Как воссоединение с Космосом.
Я сделал все наоборот. Как всегда в жизни.
В висках застучали мерзкие каленые молоточки, тело наполнилось огнем, выкипающим через поры. Я плыл так, как никогда не плавал — ни до, ни после. Бросился в сторону, потом в другую, не замечая ничего вокруг кроме ползущего под нами чернильного пятна. И снова. И снова. Я продирался сквозь воду, как ослепший от боли олень продирается сквозь заросли колючего кустарника. Я рвался, тянул жилы, вкладывал все. Я плыл как одержимый. Волны хлестали в лицо. Я видел только чернильное пятно — и еще резкий стальной силуэт катера, по ватерлинии которого плясало море. В мозгу все полыхало, там горели дни, часы и минуты, там горел я сам. Мое тело не было телом человека, оно обрело ту стремительную нерассуждающую хищность, которую обретало в бою. Я остался в стороне — маленький придаток большого организма, дублер-пилот с отключенным интерфейсом управления.
Кипящее, опаляющее сияние боя. Движение, скорость, пространство.
Серая стрела, несущаяся сквозь ледяную бездну Космоса.
Котенок начал соскальзывать, я схватил его зубами за волосы. Он даже не застонал.
А потом вдруг оказалось, что я держусь за канат, свисающий с борта. Шнырек отсталметров на десять, он казался немного удивленным и обескураженным, хотя на самом деле не мог чувствовать даже боли, не то что удивления.
— Залазь!
У Котенка дрогнули веки, зрачки под ними оказались крошечными, почти неразличимыми. Я хлопнул несколько раз его по спине, взгляд быстро стал осмысленным. Он всегда приходил в себя очень быстро.
— Залазь! — крикнул я еще раз, подняв его одной рукой, а другой дергая за канат.
Его не надо было упрашивать дважды. Он молнией взлетел наверх, только мелькнули белые пятки. Шнырек был совсем рядом, он несся на меня у самой поверхности, поднимая облако растворяющихся в воздухе мельчайших брызг. Я подтянулся и, вытянув тело из воды, уперся ногами в теплый борт. Шнырек беспокойно заворочался подо мной. А я стоял в метре над ним, смотрел не щуря глаз, на солнце и думал только о том, в каком непривычном порядке идут по небу облака. С меня потоком лилась вода, все тело гудело, как отлитое из чугуна, а я стоял, уперев ноги в борт и держа в руках трос. Не меньше минуты.
Запах краски и моря. И запах соли.
Только потом я стал подниматься. На металле оставались мокрые отпечатки моих ступней.
Сил у Котенка хватило только на то чтоб перекинуть тело через борт. Он лежал почти тут же, на боку, глядя каким-то серым взглядом на свои покрасневшие руки. Рубашка была на нем, лишь развязался узел на талии. Штаны же исчезли, из-под белой ткани выглядывали обнаженные ноги. Смыло. С ремнем.
Увидев меня, Котенок вздрогнул и дрожащими руками попытался прикрыть ноги полами рубашки. У него был такой вид, будто он побывал на том свете, одно веко дергалось. Я сел напротив него. Даже не сел — рухнул на бок, едва успев выставить ладонь. Проходящее напряжение медленно пережевывало нервные волокна, ползло вниз по телу. Мы лежали на палубе друг напротив друга — измочаленные, мокрые, распластанные как морские звезды.
— Шшнырек... — сказал с трудом, стуча зубами, Котенок.
— Шшволочь... — подтвердил я, отплевываясь от его волос.
И тогда он засмеялся.
— Тебе нужна одежда, — это было первое, что я сказал, когда мы вернулись на маяк, — Не могу смотреть на твои голые ноги.
Маяк поднимался из воды, огромная игла, воткнутая в водную гладь. Закатный огонь таял на его вершине, растекаясь по стеклу, издалека казалось, что верх его объят неподвижным пламенем. "Мурена" тихо рокотала на самых малых, осторожно подбираясь к косе, она совсем не устала и не спешила занять свое место. Как и я, она была навсегда привязана к этой планете — никто не станет вытаскивать эту махину на орбиту, когда вокруг полно современных и новых катеров, способных плавать в жидкости любой плотности и состава. Она была лишь предметом и спокойно воспринимала свою судьбу.
— Не смотри, — отозвался Котенок, висящий на перилах и глядящий на маяк. Полы рубахи он теперь не подвязывал, она прикрывала его почти до самых коленей, являя что-то вроде туники.
— Ну уж нет, придется тебе что-то подыскать. И не смотри на меня так. Представь, о чем подумают те, кто будет забирать тебя отсюда... Держу пари на ящик "Шардоне", они подумают, что ты чертовски весело проводил тут время.
У Котенка порозовели уши. Лица его в тот момент я не видел.
— Не подумают!
— Месяца три на одном маяке с герханцем... В таком возрасте... Почти уверен, поползут слухи.
— Я не боюсь слухов.
— Ну смотри. Черт, интригующие же должны заголовки появиться в газетах, — я хохотнул, — "Новая любовь графа-отшельника" или что-нибудь вроде. Ты станешь известным.
— Почему? — насторожился он.
— Прошло не так уж много времени с тех пор, как я здесь. Врядли обо мне вспоминают каждый день, но все еще помнят. Что ж, помнить будут еще долго. Я ушел не очень тихо.
— Тебя сослали?
— Нет, я не заключенный чтоб меня ссылали. Улетел сам. Написал прошение о переводе и все. Прошение удовлетворили.
Останься я там, — я махнул рукой, обозначая это "там", — Меня наверняка отправили бы вскоре на передовую. Туда, где все время жарко и герханцы в цене. И, почти уверен, я бы не прожил там долго.
— Ты плохой воин?
— Не в этом дело. Они не разрешили бы мне долго жить. Месяц, два — от силы. Потом все. Никто не стал бы разбираться, чья именно торпеда нашла мой штурмовик.
Котенок не спросил, кто такие "они".
— Тебя хотели убить? Свои?
Голос у него был недоверчивый, удивленный.
— Я этого не знаю. Но у меня были основания считать, что такой выход их вполне бы устроил. Понимаешь, я оказался лишней и чуть-чуть неудобной фигурой на той доске. Эта планета — моя добровольная ссылка. Ты сказал, что я сбежал. Так и есть.
— Ты их злить?
Я закурил сигарету и заметил, что пальцы совсем не дрожат. Хорошо.
— Что-то вроде. Я сделал кое-что. Давно, четыре года назад. Я был моложе и глупее и я сделал то, чего делать не стоило бы. А может, и стоило. Просто... бывает так, знаешь, когда просто совпало. Совпало — и все тут. Я всего лишь был одним из условий.
— Ты кого-то убил? — жадно спросил Котенок, вглядываясь. Не знаю, что он мог рассмотреть на моем лице — солнце уже почти утонуло.
— Не совсем. Хотя можно сказать и так.
— Не понимать.
— В тот момент я тоже не очень-то все это понимал... Все, подходим. Прыгай на причал, швартуемся. Канат привязать сумеешь? Только аккуратно, он тяжелый.
— Угу.
Котенок забрался ногами на борт и, когда "Мурена" встала узкой скулой напротив причала, легко прыгнул. Он привязал брошенный мной канат к тумбе, не очень умело, но быстро. Я решил, что поправлю потом.
Маяк смотрелся неживым, много лет назад брошенным. Оставшийся на целый день без людей, он словно простериализовался. Но когда я разблокировал дверь, в коридоре радостно загорелись лампы. Здесь было тихо и тесно, отчего появлялось ощущение уюта. После липковатой сырости и свежести весеннего вечера тут воздух был сухим и домашним. Мы поднялись на второй ярус, плечо к плечу и вошли в кухню.
— Хорошо съездили... — рассеянно сказал я, — Надо будет как-нибудь еще... Ты не видел коралловых рифов, да и вообще ни черта ты не видел. Земля — ерунда... Только с одеждой надо что-то придумать, я тебя в этом балахоне на палубу не пущу.
Мы сидели рядом, наши руки почти соприкасались на столе. И я почувствовал, что... Да, несомненно. У нас появилась какая-то связь. Паутинка, протянувшаяся от него ко мне. Что-то такое... тончайшее, едва уловимое. И она была теплой, эта паутинка. Общие воспоминания о прошедшем дне словно стали нашими общими клетками, частью нас, которую не вырвешь и не забудешь.
Мы просто сидели, молча. Подчеркнуто отдалившись друг от друга настолько, насколько позволяла тесная кухня, глядя в разные стороны. И поддерживали, как огонь костра, эту нейтральную настороженную тишину с ноткой безразличия. Но никто из нас не уходил. И теплая паутинка вибрировала, напрягаясь. Я осторожно касался ее, но не мог определить, тает она или крепнет. И даже собственные мысли, обычные четкие и ровные, сделались вдруг решительно непонятными, как будто и не моими.
Предметы, окружающие нас, тоже стали незнакомыми. Словно я и не жил здесь долгие четыре года. Воздух, далекое марево заката за окном, ощущения кожи — все это сделалось вдруг незнакомым, но сказочно-загадочным. Как если смотреть на привычную картину сквозь цветной витраж.
Мы будто выпали из привычного измерения, отгородились в своей маленькой замкнутой Вселенной, где нет ничего кроме возвышающегося над морем маяка и этой маленькой комнатушки с окном на запад. Наш мир — вздорный, бессмысленный, непонятный, вечно куда-то катящийся — был только из двух человек. И сейчас эти два человека молча сидели, глядели в разные стороны и молчали. И каждая нотка этой тишины звучала непохоже на другие.
"Космос, только бы не зайти слишком далеко, — подумал я со знакомым ощущением стылой тоски в груди, — Это будет слишком и для него и для меня. И это убьет нас обоих."
"А ведь ты смог бы, пожалуй, — сказал голос внутри меня, непривычно холодный и рассудительный, — Люди всегда шли за тобой, в тебе есть то, что влечет их. Дьявольская, трижды проклятая черта всех ван-Вортов. Ты уже приблизил его, ты можешь и большее. Вопрос в том, сможешь ли ты остановиться. Не он, ты."
