— Ну, не совсем навстречу, — я сделал вид, что вспоминаю. — Он бежал вверх по лестнице, а я отошел, давая ему дорогу. В это время тот человек, внизу, схватил сверток с курткой и быстро вышел. Я погнался за ним. Надо было, наверное, закричать, позвать кого-нибудь, но мне даже в голову не пришло.
— Это всегда так, — кивнул дознаватель, записывая. — Мы так самонадеянны...
Кажется, он пока ни в чем меня не подозревал, во всяком случае, его доброжелательная интонация не изменилась.
— Ну, а дальше вы знаете, — сказал я. — Я выскочил на улицу и увидел, что он убегает. Даже не убегает, а просто идет быстрым шагом, как будто даже не особенно боится. Я догнал его между фонарями, схватил за руку. Он ко мне обернулся, крикнул "Отстань!", но я продолжал его держать... тогда он вдруг выхватил что-то из кармана и ткнул меня в глаз.
История, которую я рассказывал, выглядела вполне правдоподобной — я даже сам почти поверил в нее и ощутил что-то вроде обиды на несуществующего злоумышленника. Как ни странно, это чувство сразу же прорезалось с моем голосе:
— Было очень больно, и я его отпустил...
Голес кинул на меня серьезный взгляд:
— Надо думать — больно. Зря вы, конечно, полезли... да откуда ж вам было знать.
Трубин потрепал меня по плечу:
— Надо вам было, Эрик, лучше меня догнать. У меня второй разряд по бегу, я бы сам...
— И сами остались бы без глаза! — Голес выпрямился от бумаг и протянул их мне. — Подпишите. М-да, выясняются новые подробности... Вы не будете возражать, гражданин Трубин, если сейчас сюда доставят эту продавщицу? Я понимаю, не совсем удобно, но откладывать дело до утра мне очень не хочется. В городе странные события — взрыв, потом это происшествие в больнице...
— В больнице? — удивился Трубин. — Мы только что там были. Что случилось?
Голес покрутил головой:
— Вы только представьте — урановые пластины нашли у медсестры, кто бы мог подумать! Целых двести сорок штук! Естественно, краденые, причем с особо охраняемого объекта.
Я взмок и съежился на стуле, стараясь стать маленьким и незаметным, потому что сразу все понял.
— Врач у них затребовал в нашем Управлении счетчик Гейгера. Звонит, мол, срочно привезите, у нас в больнице возможно радиоактивное заражение. Ребята выехали, смотрят — и правда, какой-то фон есть. Стали повнимательнее проверять, а фонит-то сверток в шкафу, в приемном покое! И еще как фонит!.. Развернули, а там — мать честная!..
"Беленькая Белла теперь пропала, — подумал я и чуть не засмеялся. — Подменила мой сверток, дурочка, думала, я там ценности таскаю... Сказал же — документы. Вот за свое неверие и поедет теперь лет на двадцать все тот же уран добывать".
В том, что сверток был подменен, я нисколько не сомневался. Еще в больнице мне бросилась в глаза какая-то его новая особенность, то ли шпагат другой, то ли бумага не того оттенка. Зачем она это сделала? Хотела поживиться? Не похоже. Белла — девушка из той породы, которая ни в чем особенном не нуждается, все дают обеспеченные родители. Что-то подсунула мне взамен? Что ж, скоро у меня будет возможность это узнать.
И вдруг, похолодев, я будто увидел продолжение своего мысленного фильма, начавшегося еще на магазинной лестнице, и это продолжение меня напугало...
* * *
На деревянном крашеном щите станции, куда привезла нас электричка, было написано белыми буквами "Ваксино", а под щитом, скрестив ноги, сидела толстуха средних лет с телом, заполнившим, как кисель, весь объем старого плетеного кресла. Она была в форменной косынке Сельской Кооперации и васильковом ситцевом балахоне, больше похожем на чехол, чем на одежду. Руки у нее обгорели на солнце и облезали белесыми лохмами, а лицо, привыкшее и к солнцу, и к ветру, давно приобрело стойкий керамический оттенок, а кожа на нем загрубела, словно на ладони. Я почему-то сразу вспомнил, как Хиля однажды спросила: "Эрик, как думаешь, почему негры черные? Чтобы на солнце не сгореть?". Это было близко к истине, хотя мне всегда казалось, что темная кожа должна притягивать солнечные лучи сильнее, чем белая. Не зря же Минздрав рекомендует ходить летом в светлой одежде!
На низком фанерном столике перед толстухой лежали свежие газеты, журнал "Кооператор" с приложением "Садовод", две или три гармошки лотерейных билетов и несколько справочников по истреблению садовой мухи и выращиванию декоративных тыкв. Сама продавщица увлеченно читала детектив в бумажной обложке.
Хиля подошла, склонилась над книгами, открыла одну, посмотрела оглавление. Женщина вскинула от пестрой книги маленькую голову и затуманенно посмотрела на нее голубыми глазками:
— Желаете купить справочник?.. Это новое издание. Самые последние сведения.
— Спасибо, — Хиля засмеялась, положила книгу на место, шагнула в сторону, но была поймана за локоть Зиманским.
— Почему же? — весело сказал он, беря справочник со столика и вручая его моей жене. — Вы ведь хотели купить. Разве нет? Никогда не надо отказывать себе в том, что хочется, только из-за возможного непонимания других.
— Я не интересуюсь тыквами, — попыталась сопротивляться Хиля, но книгу все-таки взяла и взвесила ее на ладони, как кусок колбасы. — Ну, вообще-то занятно. У меня мысль была — на балконе вырастить.
— Видите? От меня не скроешь... У нас не так много свободы, чтобы еще и самим себе рамки устанавливать.
Хиля удивленно обернулась с деньгами в руке. Торговка тоже вскинулась, словно ее позвали, но не рискнула ничего спросить.
— Тут недалеко, — Зиманский уже подталкивал меня к спуску с платформы, — минут пятнадцать. Нам бы к началу не опоздать, очень ждать не хочется.
Поселок Ваксино виделся со станции весь: маленький, плотно сбитый, сплошь двухэтажный, с торчащей над крышами толстой трубой комбината. Когда-то, лет пять назад, мы с Хилей бродили здесь скучным ноябрьским днем среди облетевших кленов и тлеющих по обочинам костров, но запомнилась мне лишь труба — в остальном поселок был совершенно безлик. Кажется, тогда я сильно простудился и неделю отлеживался дома, а может, все это случилось и в другой раз.
— О чем это вы говорили? — я глянул на увлеченную справочником Хилю, которая шагала чуть впереди нас по разбитой асфальтовой дорожке. — О какой еще свободе?
Зиманский шел рядом со мной широкой походкой человека, привыкшего много и быстро ходить, не уставая. Строгий костюм, очки и портфель немного скрашивали это впечатление, но все равно с первого взгляда было заметно, что новый мой знакомый всю жизнь таскал тяжести, возился с механизмами, носился по огромным прокопченным цехам и сидел после смены в фабричном или заводском клубе за домино с такими же работягами.
Я не Хиля, у меня против "неблагополучных" предубеждения нет, но все же я считаю, что каждый должен быть на своем месте. А Зиманский выглядел так, словно хорошую розыскную собаку вдруг схватили, отмыли, подстригли и заставили выступать в цирке. Наблюдая за ним, я не мог отделаться от ощущения, что ему и самому-то не очень сладко в роли инспектора Управления Статистики, хотя справлялся он с ней неплохо. Вот только стрижку мог бы сделать и покороче — более мужскую, что ли.
— Свобода? — сказал он, помахивая портфелем. — А что я такого сказал?
— Ну, это так прозвучало, словно вас угнетает кто-то.
— Да ну, бросьте, — он поморщился. — Можно подумать, вы сами ничего такого не чувствуете. Кстати, может быть, на "ты" перейдем? Странно как-то. Вам лет... двадцать, наверное?
— Девятнадцать.
— Ну, тем более. Вы, конечно, юноша серьезный, но я все-таки намного старше. Договорились? На "ты"?
— Ладно.
Хиля, зачитавшись, ушла довольно далеко вперед. Я смотрел на ее быстро мелькающие загорелые ноги, в который раз с удивлением и удовольствием сознавая, что она — моя жена, самая настоящая, законная, вписанная черными чернилами в мою социальную карточку, и никто не в силах вычеркнуть ее оттуда.
— Не рано ты женился? — Зиманский, понизив голос, чуть подтолкнул меня локтем. — Да она ведь и старше тебя, нет?
— На год, — я пожал плечами. — Только не думаю, что это важно.
— Как сказать... — он выразительно посмотрел на меня. — Если даже сейчас это заметно, что будет лет через десять?
— Послушай, Зиманский, я понять не могу, что ты к Хиле цепляешься? Тебе не нравятся женщины вообще или только моя жена?
— Не нравятся?! Да кто сказал?.. Девушка как девушка, не в моем вкусе, конечно, но вполне сойдет. Не надо так в штыки все воспринимать... Так вот, о свободе, раз уж ты спросил. Тебе не приходило в голову, что в этом-то вопросе, в семейном, у вас никакой свободы и нет?
Я почувствовал укол удивления, услышав, как он говорит вот это — "у вас". Может быть, первый укол. Никогда и никто из моих знакомых даже на словах не отделял себя от остальных.
— У нас? — переспросил я. — В смысле, у меня и у Хили?
— Да, и не только. У всех. Я тут год назад с одной познакомился на улице, она в клуб шла, а я уж не помню, что там делал. Ну, прошлись, поговорили, все такое. Неделю так ходили и разговаривали. А потом я ее домой к себе пригласил. Посидели, чаю попили... — Зиманский неловко усмехнулся, умолк было, но, увидев, что я жду продолжения, сказал: — Ну, предложил я ей — сам знаешь, что. А она мне заявляет: "Нет, я тебя как следует не знаю, да и вообще — мне замуж рано". Я ей говорю: "Да кто тебе предлагает замуж? Поиграем и разбежимся". А она... ну, глянула так, как на идиота, Моральный кодекс с полки взяла, в руки мне вложила и пошла. Я понять не могу, почему тут ничего нельзя сделать просто так? Только с последствиями?
Мне стало смешно. На меня смотрел взрослый мужчина, ни разу, наверное, не читавший этот самый Моральный кодекс, и я не знал, что ему ответить. Лекцию прочесть? Обидится. А в двух словах все это не расскажешь, потому что такие вещи надо не только знать, но и понимать.
— Извини, Зиманский, — я справился с желанием расхохотаться и сделал максимально серьезное лицо, — но она была совершенно права. Или ты меня разыгрываешь?
— Да в чем разыгрываю?! Думаешь, она одна такая? Все, все бабы у вас со странностями.
Опять это "у вас"! Я никак не мог взять в толк, каких это "нас" он имеет в виду.
— У нас — это в городе?..
— У вас — вообще, — он сердито прибавил шаг, но быстро взял себя в руки. — Как-нибудь я тебе все расскажу, но не сейчас.
— Хорошо, только больше не говори "бабы", пожалуйста.
— Боже! — он рассмеялся. — Какой же ты цветок лилейный, Эрик!..
Вот тут я обиделся, но он словно бы ничего не заметил.
Целлюлозный комбинат в ограде из светлых бетонных плит вырос перед нами неожиданно, раздвинув, как волны, заросли акаций и чьи-то деревянные заборы. Вопреки моим ожиданиям, это оказалось довольно большое сооружение из спаянных между собою кирпично-стеклянных корпусов. Асфальтированную площадку перед проходной окружали длинные клумбы, стояла красиво оформленная доска почета с двумя десятками фотографий в красных рамках, возле нее с тележки на колесиках торговали газированной водой и пирожками. Если не знать, что вокруг — лишь разномастные бараки да дикие заросли, можно подумать, что находишься где-нибудь на окраине города, в новом районе, где ключом бьет настоящее и строится будущее.
На площадке было безлюдно, но в открытых дверях проходной высокий мужчина в черном директорском костюме уже встречал нас, щурясь из-под ладони, а из-за спины его выглядывали двое рабочих в чистых спецовках с алыми бантиками на нагрудном кармане.
— Товарищ инспектор? — Зиманскому радушно протянули руку, стараясь не замечать напавшего на него смущения. — А у нас все готово. Мне звонили — вы ведь планируете на шаре полетать? Так прошу. А вы?.. — мужчина в костюме посмотрел на меня, на Хилю, улыбнулся. — Как я понимаю, вы — тоже?
Территория, на которой мы очутились, выглядела чистой, ухоженной, но я, никогда прежде не бывавший ни на одном предприятии, кроме маминой ткацкой фабрики, сразу ощутил странный сладковатый запах, висящий всюду невидимой кисеей. Он был слабый, смазанный, но привыкнуть к нему и перестать чувствовать оказалось невозможным: вдыхая воздух, я постоянно натыкался на эту примесь, и через несколько минут она стала меня раздражать. Хиля тоже водила носом, а вот Зиманский, казалось, ничего не замечал, бодро топая за директором по широкой, обсаженной липами аллее.
— Мы идем на полигон, — объяснял директор, размахивая руками, словно мы были глухонемыми и не понимали обычных слов, — там и будут испытания. Главное — ведь из отходов сделали, из шелухи! Затрат — ни копейки. Вы это у себя отметьте: рабочие занимались шаром только в свободное время и использовали только отходы производства. Если все получится, представляете, какой будет резонанс?
— А чем это пахнет? — с невольным раздражением спросила Хиля.
— Где? — директор огляделся, сияя. — А-а, запах... Это смола. Она выделяется при первичной термообработке сырья, и раньше мы просто не знали, что с ней делать. А теперь — использовали для склеивания слоев обшивки шара. Мне кажется — это выгодно? Как думаете?
Мы вежливо покивали, хотя ровно ничего не поняли. Ну, смола, ну, пахнет неприятно. Чему тут особенно радоваться? Есть хорошее слово — "энтузиазм", но то, что излучали глаза человека в костюме, не было энтузиазмом. Больше всего оно напоминало неприкрытое самолюбование — если я хоть что-то понимаю в людях.
— У нас в Тресте, — задумчиво сказала Хиля, — один товарищ придумал: очистки картофельные не свиньям пускать, а делать из них диетический продукт — сушеные такие ломтики для детей, вроде "хрустяшек". Мол, чего добру пропадать. А начальник наш его послушал и говорит: "Ты своему ребенку такую дрянь покупать станешь? Нет? Вот и другие не станут. Мы уж лучше свиней будем выращивать и детишек свиными котлетами кормить".
Директор обиженно примолк.
Я вспомнил то, о чем говорила моя жена, и улыбнулся. Наши детские лакомства — она так и не смогла их забыть и покупала при каждом удобном случае. Жесткие целлофановые пакетики, и в каждом — крохотная порция этой самой хрустящей картошки, пережаренной, безвкусной, отдающей горьковатым растительным маслом. Давным-давно, в магазине при воинской части, мы отстаивали за ней длинные очереди, и еще — за сладкой воздушной кукурузой в прозрачных мешочках с зелеными буквами. Я даже сейчас помню, какой привкус оставался после нее на липких от сахарной пудры губах и пальцах. Кукуруза вызывала страшную жажду, и тут же, у военторга, продавали кислый квас, разливая его из желтой бочки в граненые стаканы и кружки. Продавщица в грязном белом фартуке ополаскивала эту посуду после каждого покупателя вялым фонтанчиком простой воды, но в ту пору мы как-то не думали о том, что можем чем-нибудь заразиться.
Были еще весовые леденцы, приторные, слипшиеся в бумаге, грушевые или апельсиновые, но от них у Хили высыпали прыщи, и она вскоре прекратила даже заходить в кондитерский отдел — чтобы не расстраиваться. Я тоже не покупал конфет, чтобы не действовать ей на нервы.
— Зря ты так, Эльза, — с мягкой укоризной пробормотал Зиманский. — Люди радуются...
