— Ты сколько здесь? Три дня? А я — двадцать семь лет! И мне, знаешь, не кажется, что здесь хорошо. Хорошо бывает на душе, а не в армии. Где Юрка-то? Спит, небось?

Девушка вздрогнула:

— Какой Юрка?

— Ты из меня дурака не делай, — Староста отрезал нитку и принялся вдевать новую. — Черт, давай, помогай, глаза уже не те.... Такой Юрка! Он у нас один. Есть еще Юрий Иванович, начальник КЭЧ, но я же не про него спрашиваю. Этот-то мне на кой черт сдался?.. Ты секретничаешь, я понимаю, у тебя еще казаки-разбойники на уме.

— Я не знаю, где он, — сказала Аля. — И даже не пытайте меня щекоткой, и ведро пельменей не обещайте, все равно не знаю.

Замполит вытер набежавшую от смеха слезу:

— Молодец, железная девчонка. Даже за ведро пельменей — подумать только! — любимого шефа не продашь. Вот это, я понимаю, характер!..

— С чего вы взяли, что он мой любимый шеф? — Аля застыла с ниткой и иголкой в руках.

— Анализ наблюдений и жизненного опыта, — поделился Староста. — Поживи с мое... Ты давай, вдевай, нам с тобой еще шторы снимать — забыла?

Затопали шаги, дверь мерзко скрипнула, и в актовый зал, отбивая о колено мокрую кепку, вошел Крюгер.

— Работаете? — поинтересовался он. — Ну, молодцы. Занимайтесь... Голубкина, кстати, не видели?

— Видели! — с невероятным оживлением отозвалась Аля. — Он тут вас страшно искал, а потом, вот буквально только что, пошел в автопарк проверять гавриков, как они там тягач восстанавливают для дизеля, и сказал, что после парка зайдет в узел, а после узла будет делать документацию для ЦКС, если не будет других поручений! — она перевела дух. — Вот.

— Как интересно! — с подъемом сказал Крюгер, потирая подбородок. — Что это с ним? Откуда такая ненормальная активность?.. Ну, ладно. Пусть работает. Когда офицер, наконец, вспоминает о своих должностных обязанностях, его лучше не трогать, а то вдруг спугнешь...

— Молодец, — одобрил Староста, стоило начальнику штаба раствориться в дожде. — И врать уже научилась. А Юрка-то! Какая популярная личность! Надо будет у него спросить при случае, он Дейла Карнеги не читал?..

— Может, и читал, — Але нравилось говорить о любимом, словно во время подобного разговора он становился ближе. — А может, таким родился. Он, знаете, хороший... люди к нему тянутся...

— Не такой уж и хороший, — замполит добродушно хрюкнул. — Обыкновенный. Первое время мы с ним знаешь, как цапались? По всем правилам, как кошка с собакой. Я уж хотел рапорт на него писать за хамство, да тут и без меня на такие дела полно желающих. Начальник второго узла его, например, терпеть не может, с химиком они третий год грызутся, зампотех от него плачет... Половина женщин — тоже говорят, мол, невнимательный, грубый, шутки дурацкие.... Да и бойцы, Саш... они ведь народ непростой, их сюда силой загнали, и никого они, кроме себя, не любят. На словах вроде все нормально, а потом у тебя за спиной такие подлянки выкидывают!

Аля слушала и кивала.

— И потом, — продолжал Староста, — мы ведь здесь не живем, а только работаем. На работе можно каким угодно прикинуться, все равно в обычной жизни тебя никто не видит. Дома половина из нас — скоты последние, хамим, орем, женам изменяем, детям подзатыльники раздаем, с соседями собачимся...

— Как все грустно.

— Это жизнь, Саша.

Через час они содрали шторы, и актовый зал сделался светлым и голым, в нем появилось эхо и пропало ощущение уюта. У начальника клуба заработал телевизор: судя по всему, старший лейтенант плюнул на все и объявил себе "брейк". Ушли на ужин и забрали магнитофон солдаты. Старостенко тоже ушел. Аля осталась. Она поймала себя на том, что давно не хочет есть, словно организм вдруг перестал нуждаться в пище. Сколько уже? День, два?.. И почему?..

— К тебе приехали, — в зал сунулся торопливый посыльный. — Не боись, на этот раз бабушка.

Аля радостно помчалась на КПП и вернулась оттуда лишь через сорок минут, наговорившись с Юлией Борисовной до одурения. Бабушка привезла платье, джинсы, удобную обувь, пару футболок, смешную пижаму с медвежонком на груди, большое махровое полотенце и кучу других полезных вещей. Обнаружились в сумке так же килограмм яблок, банка кофе, конфеты, сухари с изюмом и записка от Жени: "Сашкин, я о тебе помню, люблю, думаю и жду. Будем считать, что никакого разговора у нас не было. Я выпытал у твоей бабушки, сколько тебе лет. В этом возрасте не бывает серьезной любви, так что, будем надеяться, еще обойдется. Помни о своем обещании. Зачем ты мне врала, что тебе сейчас девятнадцать? Целую, твой навсегда". Перечитав записку, Аля порвала ее сначала на две части, потом на четыре, потом на восемь, и выбросила в урну.

* * *

Рассвело. Майор Голубкин шевельнулся под одеялом, поежился, открыл глаза:

— Ммм.... Ой, Сашка, а сколько времени?..

— Утро, — Аля сидела рядом с ним, застенчиво прикрыв коленки коротким подолом платья. — Но ты можешь еще поспать, время есть, сейчас пять часов только...

— Красиво, — он оглядел ее, приподнялся на локте. — Здорово. Вот так и ходи. Меня вчера сильно искали?

— Не сильно. Крюгера я отшила, а после ужина он пошел водку с командиром пить, полночи они потом песни орали. Староста еще спрашивал, где ты, но это он из любопытства... Юр, тебе на самом деле нравится?

— Угу, — майор потрогал край ее юбки. — Это называется "мини"? Короткое очень, Крюгер ежика родит, когда это увидит, он мальчик застенчивый, ему непривычно...

Аля знала, что выглядит хорошо. Накануне вечером она забежала к Тане, в душ санчасти, которым по страшному секрету пользовался весь полк, кроме, конечно же, брезгливого Крюгера. За ночь волосы высохли и грели теперь ее спину, покрытую мурашками от утреннего холодка. На них лежал слабый ответ начинающегося дня, он же отражался в блестящих бессонных глазах девушки.

— Держи, — она осторожно протянула майору чашку холодного чая с лимоном и большое румяное яблоко. — Это был вроде как ужин, а теперь, получается, завтрак. Ты так хорошо спал, что я не хотела тебя будить...

— А ты? — Голубкин отпил глоток и с хрустом укусил яблоко. — Погоди... ты не ложилась, что ли? Так и сидела с вечера?..

— Почему нет?.. Знаешь, как здорово...

— Ненормальная, у тебя же сердце не выдержит! Питаешься кофе и сигаретами, по ночам не спишь... — майор сердито покачал головой. — Не пойму, где ты силы-то берешь? У тебя внутри солнечная батарея? Или ты потихоньку от меня все-таки печенье хомячишь?..

Аля засмеялась:

— Да нет, Юр, мне ничего не надо, и так хорошо.

— А чего не легла-то? Вдвоем теплее.

— Я не могла. Ты бы проснулся и стал ко мне приставать. Тем более, мне не холодно.

Голубкин поставил чашку и потянул девушку за руку:

— Зато мне холодно. Ну-ка, иди сюда, быстро.

— Нет, — она осторожно вырвалась. — Сейчас ты точно приставать будешь. Сто процентов.

— Ну, рано или поздно я все равно буду приставать, и никуда ты не денешься. Почему не сейчас? — он откинулся на подушку и стал грызть яблоко. — Жесткое какое... Ты мне скажи, Саш — когда? Просто чтобы я знал. А то тебе баловство сплошное, а я работать не могу.

— Юра, я так не хочу, — Аля потрепала его через одеяло по коленке. — Прости, пожалуйста.

— А как? Как это должно быть? — майор отложил яблоко. — Нет, не могу, это же пытка для зубов.... Ну, иди сюда, маленький, видишь, что со мной творится? Думаешь, если я — неземное существо, так мне ничего и не надо? — он протянул руки. — Иди.

— Извини, — Аля быстро встала и перешла за стол. — Но сейчас я не буду.

— Почему?..

"Потому, — подумала девушка, — что у меня никого не было до тебя, но, когда ты это поймешь, ты уже не сможешь остановиться, а потом на душе у тебя будет очень-очень паршиво... Я этого боюсь. Я этого не хочу. Мне жалко тебя, ты моя единственная любовь, и я не могу поступить с тобой так...".

— Не понимаю, — сухо пробормотал Голубкин, переворачиваясь на бок и закрывая глаза. — Вчера вроде такое было... я уж думал, у тебя это действительно серьезно.

Аля подбежала, испуганно обняла его, погладила по голове, поцеловала, стараясь, чтобы это не казалось "видимостью".

— Да ладно, Саш, — он слабо ответил на ее поцелуй. — Ты просто поняла, что на самом деле тебе от меня таких вещей не надо. Правильно я говорю? Одно дело — восхищаться, а другое.... Тут уже все по-взрослому. Может, так и лучше. Совесть хоть будет чиста...

— Юра, прости меня! — она уже готова была сказать правду и боялась лишь, что правда обернется чем-то еще худшим, совсем уже скверным, что не удастся поправить.

— Ты меня, если можно, не трогай. Вставать скоро, с начальством объясняться...

— Юра, ты ко мне хорошо относишься?

— Да, — он зарылся лицом в подушку, — я к тебе хорошо отношусь.

— Значит, можешь подождать еще несколько дней?

— Да чего мы ждем-то, скажи! — он снова посмотрел на нее. — Я пойму. Можешь ты объяснить человеческими словами? Обещаю выслушать и обдумать. Ты нездорова? Тебе сейчас нельзя, и ты сказать стесняешься? Я нормальный человек, Саша, и мне еще не такое приходилось слышать.

Аля измученно опустила голову.

— Ясно, не скажешь, — майор вздохнул. — Ладно, ложись, спи — я уже встаю. Местечко тебе нагрел, я ведь не такой, как ты, я добрый.

На секунду она остро пожалела о сделанном (или — не сделанном) и даже протянула к нему руки, чуть не брякнув: "Подожди, не уходи, я согласна", но момент был уже упущен. Деловитый и строгий, майор Голубкин застегнул форменную куртку, набросил на плечо полотенце и взял с тумбочки бритву:

— Давай, отдыхай. Я распоряжусь, чтоб тебя не будили.

Аля забралась на его место, сразу согрелась, закуталась в одеяло, начала тихо и беспомощно плакать, но вдруг, словно ее выключили, провалилась в глубокий сон без всяких сновидений.

* * *

Издали — она смотрела на него издали, мучаясь невозможностью подойти и сказать хоть слово. Воскресный день уже клонился к вечеру, и на плацу перед общежитием как раз разыгрывалась очередная Битва при Ватерлоо на тему: "Где вы вчера шлялись, пока другие работали?". Майор Голубкин выглядел усталым и вяло огрызался, словно начальник штаба был не Крюгером, а безобидной моськой, тявкающей на слона.

— Ешь, — настойчиво повторила Таня, придвигая Але бутерброд на чистом квадратике белой бумаги. — Пожалуйста, ради меня. Ну, давай, кусочек за Таню, кусочек за Лешу, кусочек за...

— Не хочу, — равнодушно буркнула Аля, не переставая глядеть в окно.

Алексей подсел к ней с другой стороны стола:

— Сашка, надо кушать, у тебя уже круги под глазами.

— Да по фигу.

— Тань, объясни ей, как медик, что не есть нельзя!

Таня сердито и беспомощно махнула рукой:

— Думаешь, она слушает? Алька, ну, скажи, что такое? Что ты на него так смотришь? Поругались?

Из блестящего Алиного глаза выкатилась слеза.

— Ой, Боже... — Таня обняла ее и чмокнула в висок. — Страсти какие.... Хочешь, Леша с ним поговорит? Леша, ты поговоришь?

— Не надо! — Аля все смотрела на разгорающуюся за окном перепалку. — Не вздумайте!..

— Да ты же умрешь так! — в отчаянии сказала Таня. — Господи, что случилось? Вчера ты такая счастливая была.... Ну, Голубь, ну, скотина.... Так над девкой издеваться!

— Перестань! — Аля жалобно расплакалась. — Я бы сказала, но не могу при Леше!

— Без проблем! — Алексей вскочил и с готовностью вышел из комнаты.

— Ну? — Таня придвинулась к подруге поближе и взяла ее за руку. — Давай, колись.

— Понимаешь... — Аля бормотала, как в бреду, не замечая своих слез, капающих с подбородка на стол, — ... мы с ним... не можем... а он обижается, потому что думает, будто я с ним это... "динамо" кручу...

— А почему не можете? — удивилась Таня.

— Потому, что я... что я... девушка! — Аля выкрикнула это слово, как ругательство, и закрыла лицо ладонями.

— Ф-фу, и всего-то! — подруга облегченно рассмеялась. — Я уж такое вообразила!.. А в чем тут проблема? Может, я чего-то не понимаю? С медицинской точки зрения это вообще не препятствие...

— Еще какое препятствие! Он не такой человек... я его обманула, сказала, что у меня все было с Женькой... а если он узнает, ему же плохо потом будет, у него совесть есть...

— Да, совесть сейчас большая редкость, — согласилась Таня. — Ну, что тебе посоветовать.... Хочешь, чтобы все было по-честному, признавайся. В том числе и насчет свидетельства о рождении.

— Тогда точно ничего не будет!

— А тебе обязательно, чтобы что-то было?

— Не обязательно, но он же живой человек.... Да и я тоже... хочу быть ближе с ним, что ли...

— Ну, тогда все сложнее, — Таня взъерошила свои волосы. — Ч-черт, а ведь действительно — ситуация!

— Танюш! — Аля вдруг вскинулась. — А искусственно это сделать можно?

— Что?.. Ах, да... Можно, конечно. Только на меня в этом не рассчитывай. Я такими вещами не занимаюсь.

— Может, ты врача какого-нибудь знаешь?

— Боже мой, да признайся ты ему, объясни, что тебе ничего от него не надо, лишь бы вместе быть, он поймет. Не говори про возраст, ничего больше не говори. Стой на одном: ничего не надо, никаких претензий, никаких потом упреков...

— Таня, дело не в претензиях, а в том, что он будет чувствовать.

— Да ни один врач за это просто не возьмется! Понимаешь? Это лет в сорок быть девушкой как-то странно, а тебя просто вытолкают оттуда в шею и будут правы!..

Аля молчала.

— Если у него это хоть мало-мальски серьезно, Аль, он это переживет! — Таня не знала, что еще сказать, и рвала на кусочки случайный листок бумаги.

— Мне кажется... — Аля вдруг посмотрела на нее страдальчески, — то это м о г л о б ы т ь серьезно, если бы не я... Он теперь будет в себе это давить, чтобы не было больше разочарований... Господи, какая я идиотка...

... Издали — только издали. Он не зашел пожелать спокойной ночи, хотя Аля почти до двух часов просидела на неразобранной кровати, глядя на тихую незапертую дверь. Не набрал из роты ее номер, хотя наверняка видел свет в окне. И утром — будить ее явился посыльный штаба, которому велели это сделать по телефону...

Аля проснулась — и не вспомнила своего лица. Все было чужое. Какая погода на улице? Какое сегодня число? Бог знает. Кажется, уже понедельник, двадцать четвертое. Мир заболел чумой, случилась ядерная война, и все вымело с планеты, словно карточные домики. Черно-белая фотография деревьев за окном, черно-белая пустая комната, черно-белые чужие лица. Черно-белый снег летит с летнего неба, как пепел.

— Женя? — сказала она в трубку мертвым, черно-белым голосом. — Привет, это я — Саша.

— Что случилось?! — Женька немедленно запаниковал. — Сашка, умер кто-то?!.. Бабушка?.. — он ахнул.

— Да нет, типун тебе на язык. Это я умерла, — Аля переложила трубку в другую руку и опустила звенящую голову на стол. — Скажи мне что-нибудь хорошее, пожалуйста. Не могу — такая тоска...

— Тебя там кто-то обидел?.. Хочешь, я приеду?