В сентябре дожди еле моросят и сходят на нет. На дорогах и полях стоит вода, и все болезни, какие есть в Индии, в самом разгаре. Мягкая земля промокает до самого основания и сочится плодородием; ручейки переполнены, реки поднимаются на двадцать, тридцать и даже шестьдесят футов выше нормального уровня, в зависимости от высоты берегов; выгоревшая трава снова зеленеет, верхушки деревьев в джунглях покрываются свежей зеленью, а ночной воздух гудит от мотыльков и мошкары.
В октябре и ноябре сияет золотое солнце... прохладные ночи, запах свежего дерева и благоуханные вечера; в эти дни на повседневные дрязги казарм и бунгало ложится патина покоя и дарует им свою милость. А потом холодный сезон: декабрь, январь, февраль — теплая английская одежда, огонь в камине, замершие панки; маневры, палатки в манговых зарослях; солнечные полдни, холодные ночи и ознобные рассветы; утки, бекасы и леопарды в джунглях.
До него дошел слух, что в январе полк меняет расположение и перемещается в Динапур, за четыреста с лишком миль. Это означает шесть недель на марше и невероятную суету — после пяти-то лет в Бховани! Полк отправится пешим строем; женщин, детей, мебель, домашних животных и игрушки повезут на колясках, запряженных пони и на повозках с буйволами.
А пока его ждут объятия безопасного однообразия. Стрельбы с новыми патронами; его день рождения в конце месяца; детский праздник в клубе в мае — последнее собрание на открытом воздухе до начала сентября. Как-то, давным-давно, Шумитра сказала ему:
— Ты умрешь в Англии отставным подполковником Сэвиджем из Бенгальской туземной пехоты — высохшим до костей и выжатым до отказа. Я слышала, как это бывает. Они будут смеяться над тем, что ты ешь карри, и смеяться, когда ты попытаешься объяснить им, что это значит.
И она обвела рукой мерцающие вдали джунгли.
— Они будут говорить, что ты несчастен, потому что не можешь командовать толпами черномазых слуг.
Именно так. Так все и будет. Никогда ему не придется совершить ничего по-настоящему значительного, и даже если удастся, его сородичи в Англии высмеют его.
Гл. 15
Белое здание клуба дремало в густой синей тени, отбрасываемой его тростниковой крышей. Родни вошел внутрь. Навстречу ему из мрака холла вынырнуло и поплыло багровое, с налитыми кровью глазами лицо полковника Булстрода. Каждое воскресенье старик обычно с десяти до двух сидел и пил в баре, а затем съедал там же поздний завтрак.
— Привет, Сэвидж! Дежуришь? Гм-м — ах, да, идиотский детский праздник! Ну, а я отправляюсь в кровать.
Он повернулся и проревел в проход:
— Кой хай! Коня!
Дверь с шумом захлопнулась за ним. Глаза у Родни уже привыкли в полумраку холла и он лениво скользнул взглядом по листкам, приколотым друг на друга на доске объявлений. Самый верхний гласил:
Клубный комитет извещает, что ежегодный детский праздник состоится девятого мая, в половине пятого пополудни. К сведению вновь избранных членов — по правилам, дети приходят без сопровождения своих нянь; дети до двух лет к участию не допускаются.У.О. Рэнсом-Фроум,
почетный секретарь
13 февраля 1857 года
Родни вытащил часы — два. Времени достаточно. Он позвал слугу, выкрикнув: "Кой хай!"
Тишина. Кровь мерно стучала в висках. Крик растворился в пустоте и исчез. На заднем дворе клуба пылала раскаленная добела утоптанная земля. Тощий пес поискал в парше блох и побрел прочь. Родни подергал ворот мундира, зевнул и отправился на розыски слуги. Он обнаружил его под стойкой бара — тот крепко спал, растянувшись на каменных плитках; из раскрытого рта с шумом вылетал воздух. Родни наклонился и рявкнул:
— Кой хай!
Слуга замигал и вскочил на ноги, явно ощущая мерзкий привкус во рту. Родни почувствовал что-то вроде угрюмого сочувствия — на службе в воскресный полдень в мае месяце! Он снова подавил зевок:
— Хозяйственное подразделение Тринадцатого стрелкового уже на месте?
Понадобилось время, чтобы вопрос дошел до ошалевшего от жары слуги.
— Кажется, они ждут на дворе, сахиб. Сходить за джемадаром-сахибом?
— Не надо. Я выйду к ним сам.
Родни спустился по ступенькам, поморщился и окунулся в пышущий печным жаром воздух. Сипаи толпились под деревьями на дальнем конце газона. Завидев Родни, командовавший ими джемадар отдал приказ "Смирно!" и важно двинулся по бурой выгоревшей траве навстречу офицеру.
— Сэр! Хозяйственное подразделение — джемадар Годс, два наика и девятнадцать сипаев — прибыли в ваше распоряжение!
Родни взмахом руки отдал честь и перешел в тень. Сипаи расступились перед ним.
— Отдайте команду "вольно"!
Годс повторил приказ. Родни извлек чируту.
— Ну, и что мы будем делать? Вы принесли снаряжение?
Джемадар указал на груду деревянных жердей, планок, парусины и веревок.
— Хорошо. Ну, так что же?
Стоя плечом к плечу, они разглядывали растущие там и сям на газоне деревья и клумбы с пыльными ноготками и чахлыми цинниями. Годс прочистил горло:
— В прошлом году качели вешали вон под тем дальним деревом, а навес ставили вот здесь. В этом году сделать также?
Сипаи стояли вокруг молча, как деревянные. Родни попытался их расшевелить. Он беспечно поинтересовался:
— А как мы это делали в восемьсот пятом году, джемадар-сахиб?
Шутка была не Бог весть какая, но обычно она действовала. Он оглядел лица сипаев — что же такое у них на уме? Стоявший особняком плотник Пиру поймал взгляд Родни и низко поклонился.
Родни взмахнул чирутой.
— Ладно. Делайте, как было. Я велю клубной прислуге вынести стулья. Проследите. чтобы навес доходил до края веранды и фокусник стоял под тамариндом — может, ему надо, чтобы что-то появилось из ветвей. Все ясно? И приготовьте площадку для крокета — все эти железные дужки.
Подразделение разошлось. Сипаи потащили планки под палящее солнце, следом, с молотком и мешком гвоздей, плелся плотник Пиру. С минуту Родни наблюдал за ними, стоя в тени, потом, движимый желанием хотя бы отчасти разделить пытку жарой, пошел к ним по траве. Ближе всего работали сипаи, сосредоточенно собиравшие раму для качелей.
Они тихо переговаривались между собой и на заметили, как он подошел. Один, придерживая столб, говорил:
— Наик, правда ли, что Серебряный гуру дал обет поститься и молчать?
Распоряжался ими тот самый наик Парасийя, который в ночь Холи был в кишанпурском храме. Он, согнувшись, закреплял трос и Родни услышал ответ:
— Правда.
— И долго он будет соблюдать обет? И для чего?
— Сказано "Покуда предреченная богами кара не настигнет грешников".
Говоря это, наик выпрямился, заметил Родни и пробормотал:
— Тише! За работу!
Мысли вяло ползли в голове. Мундир горел на плечах, край воротника обжигал шею. Родни раздраженно дернулся — что это у гуру на уме? В один прекрасный день, примерно через неделю после Холи, прокаженный снова появился на Малом Базаре, что, скорей всего, означало, что в Кишанпуре удалось все уладить без пролития крови. Может. Гуру наконец прекратил свои козни? Все эти рассуждения о карах и обеты поститься, похоже, нужны только, чтобы привлечь внимание и упрочить уважение к себе в той второй жизни, которую он вел под пипалом на Малом Базаре. О том же свидетельствовало и другое — например, его вмешательство в историю со смазкой для патронов. Но что толку теперь об этом тревожиться?
Все шло нормально и Родни повернул к клубу. Стакан-другой бренди и как можно больше холодной воды, и время пройдет незаметно. Через несколько часов подразделение закончит работу и начнут собираться англичане — всё Бховани, за исключением Карри Булстрода, храпящего в своем бунгало. Его собственный завтрак комом лежал в желудке: бараньи котлеты, манго и пиво.
Стоя в полумраке бара со стаканом бренди в руке, Родни осторожно ощупывал кресла. Иногда в этот час и в эту пору года можно примириться с жаром, излучаемым кожаными креслами, потому что они удобнее, а иногда нет. Он потряс головой. Сегодня лучше выбрать плетеное. Он опустился в него, поставил стакан в углубление на ручке, вытащил из сиденья подставку, водрузил на нее ноги и уставился в потолок.
Через минуту он поднялся и поворошил страницы английских журналов (все — четырехмесячной давности), разбросанных по столу у противоположной стены. Читать не хотелось — он уже прочел каждый на два раза.
С дерева на заднем дворе раздавалось пение горячечника. Выше, выше, выше... пауза, тишина и все сначала: пиппеха, пиппеха, ха ха ха, пиппеха, пиппеха, пиппеха, пиппеха... вверх, вверх, вверх. Зной просачивался сквозь толстые стены и наглухо закрытые окна, и мрак в комнате, казалось, наливался жаром. Родни отхлебнул большой глоток и провел языком по губам. Лучше бы ему поостеречься — слишком ему это нравится. А еще лучше — найти дело по душе, и чтобы оно требовало полной отдачи; это и есть настоящий выход. Считается, что уж чего-чего, а приключений в солдатском ремесле достаточно, однако это не так, а в наши дни офицер не может прикрепить к концу копья перчатку дамы и отправиться на их поиски.
Он немного кривил душой. В его бунгало в одном из ящиков бюро лежал клочок бумаги. Неделю назад какой-то человек, одетый, как земледелец, сунул его ему, когда Родни проезжал по Малому базару и прежде, чем тот поднял глаза от записки, растворился в толпе. Она была написана по-английски, размашистыми черными буквами: "Место все еще свободно. Умоляю, приезжай немедленно. Ш." "Умоляю" подчеркнуто трижды. Ей достало наглости сделать вид, что Холи не было. Он не собирался отвечать.
Что-то в этом мире разладилось. К востоку от Бховани, в Берампуре, Девятнадцатый полк Бенгальской туземной пехоты отказался пользоваться новыми патронами и, как следствие, был расформирован. Сипаи мирно разошлись по домам, выкрикивая приветствия старому генералу Херси. Генерал — бывалый солдат, но какой ужасный конец отличного полка! Невозможно было убедить сипаев, что с пулями из Дум-дума все в порядке. Черт побери, кому-то следовало бы получше разбираться в том, что происходит в чужих головах, какими бы бестолковыми они не были. Слава Богу, у них-то стрельбы прошли гладко: одно слово Серебряного гуру, и все успокоилось. Господи Боже, да кто командует полком — Андерсон или Гуру? Во всяком случае, не Кавершем.
Родни раздраженно помотал головой. В левый глаз попала струйка пота. Внезапно жужжание мух вывело его из себя и он рявкнул:
— Панка валла! Проснись и займись, наконец, делом, черт бы тебя побрал!
Послышался шорох — мальчик проснулся. Над головой заскрипела ветхая рама и заколебалось полотно. Посыпалась пыль и слабо зашевелился раскаленный воздух.
Его разбудил мужской смех. Родни медленно открыл глаза. Эйбел Гейган смеялся, прислонившись к стойке бара, а рядом с ним стоял, ухмыляясь, Алан Торранз. Оба были разодеты по последней моде и имели самый щегольской вид. На Торранзе были брюки и однобортный сюртук цвета бронзы, переливчатый зеленый жилет и огромный черный шейный платок в зеленый горошек. Гейган облачился в двубортный серый сюртук, черные с белым пестрые брюки, и повязал узкий желтый галстук. Но если молодому и вызывающе, в байроническом стиле красивому Торранзу костюм был необыкновенно к лицу, то Гейган смотрелся как преуспевающий скаковой жучок. Его пропитой голос только усиливал это впечатление.
— Глянь-ка, Торранз, паренек! Перед тобой дежурный по гарнизону при исполнении служебных обязанностей. Вот так и делается карьера в Бенгальской армии. Спорим, что во рту у него сейчас — как у буфетчицы подмышками!
Родни сел.
— Тише, ты, балаболка ирландская! Вы чертовски рано, а?
— Уже почти полпятого, знаете ли, — ответил Торранз. — Дамы могут появиться в любую минуту. Миссис Кавершем попросила нас присмотреть за качелями.
— Вольно вам было соглашаться. Ладно, давайте выпьем. Кой хай!
Мир потянулся и начал оживать. Поскрипывали стены, шелестела листва на деревьях, где-то вдалеке шлепали босые ноги. Под влиянием внезапного прилива энергии Родни рванулся было прихлопнуть муху.
Гейган покачал головой.
— Что толку, дорогой мой? Но продержаться надо всего-то пятьдесят лет, и это в худшем случае. Ага! На будущий год я еду в отпуск. Вообразите — дышу не надышусь вонью Лиффи и — эх! — пиво от мистера Гиннеса!
Он сморщил нос.
— Может, я и не вернусь. Ни пыли, ни де Форреста... уставится на тебя, как змея с геморроем, стоит только заикнуться, что лошадь придется расковать...
— Спорим, что вернешься, — сказал Родни.
— Ясное дело, придется. Сам понимаешь — разве что моя обожаемая старушка-тетушка отдаст Богу душу. Дома я не могу себе позволить жить так, как я привык: ни лошадей, ни девочек по моему вкусу, так-то, мальчик мой!
Родни подумал: "Бьюсь об заклад, тебя потянет назад, как только ты окажешься в Дублине". Но к чему портить игру? В Индии вся штука состоит в том, чтобы из года в год жить в некоем упоительном будущем, и так десятилетиями А когда упоительное будущее наступает и оказывается скучным настоящим, все начинают сначала. Никто из них не жил правильно, в настоящем, кроме Кэролайн Лэнгфорд, но она-то была приезжая. И уж наверняка Родни не жил так сам.
Торранз, словно подслушав его мысли, сказал:
— А мне ждать еще десять лет, десять бесконечных лет.
— Ну, у тебя еще молоко на губах не обсохло, паренек, тебе-то чего переживать?
— Дрожь пробирает, как подумаю, что через десять лет — в шестьдесят седьмом — я все также буду пить в майский день бренди здесь, или в другом клубе, похожем на этот как две капли воды. Господи, мне будет...
— Столько же, сколько мне сейчас, — сказал Родни с хмурой улыбкой. — Ты еще не будешь полной развалиной, можешь мне поверить. Когда тебе двадцать один, десять лет кажутся вечностью, а когда тебе тридцать один, оказывается, что они прошли совсем незаметно.
Гейган пригладил редкие рыжеватые волосы и придал выражение преувеличенной серьезности подвижному ирландскому лицу.
— Его Преосвященство Кардинал изрек свое слово.
Он весело ухмыльнулся, показав неровные, в табачных пятнах зубы.
— Послушайте-ка лучше меня. Знаете, что стряслось? В этом году в Бховани во время сухого сезона наверняка состоится битва.
Он обвел их глазами и с жаром и воодушевлением прирожденного рассказчика приступил:
— Слыхали, месяца три-четыре назад у матушки Майерз приключились колики? Слыхали, конечно! А вот слыхали ли вы, что она позаимствовала судно из госпитальной утвари помощника хирурга, нашего малютки Джона Маккардля? Тайком от всех, разумеется. Ведь позору не оберешься, стоит только такой крупной, толстой даме вообразить, как все вокруг воображают, как она скорчилась на судне и пыхтит, как дельфин. Так?
— Мне бы и в голову не пришло подумать подобное, — сказал, краснея, Торранз.
— Не пришло бы, говоришь? Ну, а многим бы пришло, это уж точно. Значит, избавилась она от колик и думать забыла об этом стыдном предмете. И кто же месяц спустя подхватывает легкую дизентерию? Сама миссис Фу-ты-ну-ты Камминг! А она такая задавака, что не перенесет, если об этом узнает даже малютка Маккардль. Так что она отправляет своего носильщика принести судно от миссис Майерз, что тот и делает. А так как матушки Майерз не случилось дома, носильщик просто забрал судно, и никто ей так и не сказал, куда оно девалось. Она услыхала об этом только потом. Ну, ребята, сами видите, как все чудесно устроилось! Теперь нашим дамам хватит развлечений на весь сухой сезон, да и на сезон дождей останется!
