Перемирие

— Вот ведь, — сказал он вдруг, — а то я испугался. Надо же — всю руку до локтя распороло. Кровища так и хлестала, — говорил он мне, словно я не видела этого и словно не я зашила ему руку, — Я вообще крови боюсь. Ладно, вот меня в крепость взяли, а то, дома когда жил, надо свинью резать, так отец говорит мне: "иди". А я не могу. Один раз как полоснул, кровь хлынула, так из меня и дух вон. Отец уж и бил меня, и ругал. Я и мяса не ем, как подумаю, что чью-то убиенную душу ем, так кусок в горло не идет. Дома надо мной все смеялись, а я не могу. Хоть и животное, а все же чувствует, вот и получается, ты ее убил — за просто так, да еще и сожрал потом, как нильф какой-то. Вот мы нильфов клянем за то, что они трупы едят, а сами что делаем? Разве не то же?

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Оттис, госпожа.

— Кем ты служишь в крепости?

— Конюхом. Я вообще скотину всякую люблю. Они как люди, разве что не говорят. Раньше я пастухом был. Придешь, знаете, на поле, со всеми коровками поговоришь.... Как их можно убивать? — воскликнул он вдруг, — Это то же самое, как своего пса, с которым ты и на охоту, и в доме, вдруг зарезать и съесть! Почему же тогда не есть соседей или родню?

— Сколько тебе лет, Оттис?

— Восемнадцать, госпожа, — сказал он, видимо смущенный тем, что высказывал передо мной свои мысли, — Меня за это поповской душой прозвали. Вы, наверное, думаете, что я дурачок...

— Нет, — сказала я, — парень ты умный. Даже слишком умный, пожалуй, — я оторвала бинт, — Ты еще не женат?

— Я только собирался жениться, — сказал он, — уже собрал деньги для подарка невесте.... Как вы думаете, деревни, наверное, не пострадали?

Он растерянно смотрел на меня светлыми северными глазами.

— Ведь нет же?

— Пожалуй, что так, — сказала я, но думала я совсем другое, — Твоя невеста живет в деревне?

— Да, в Выселках.

— Ты тоже оттуда родом?

— Нет, я из Поречено, это на другом берегу реки.

— Ясно, — сказала я рассеяно, обрывая висящие кончики бинта.

— А знаете, госпожа, — сказал Оттис, — моего младшего брата забрали Охотники.

— Да что ты? — сказала я, — И давно?

— Да лет пять уже.

— Понятно. Ну, что ж, рука твоя в порядке, — сказала я, спрыгивая с телеги, — Я пойду.

— Расскажите мне про Границу

Я споткнулась, выровняла шаг и оглянулась на него.

— Что же, — сказала я, — Расскажу, ладно.

Но его вопрос поставил меня в тупик. Я шагала рядом с медленно едущей телегой и молчала. Граница... Космический рубеж, отделяющий одну реальность от другой, человеческий мир от нечеловеческого. Но для меня, в сущности, она не была рубежом, это была та нить, на которую была нанизана моя жизнь, то русло, по которому она текла. Представьте себе, например, обычную полевую дорогу, две полосы обнажившейся земли среди луговых трав. Любая граница — полей ли, имений или даже целых государств — может проходить по ней, но если ты стоишь на дороге, для тебя это не граница, отделяющая одно от другого, а дорога, по которой проходит твой путь. Но думая о Границе и о том, что рассказать этому мальчику, я увидела своим внутренним взором лишь быструю речку, несущую свои мутные воды среди глинистых берегов.

Я шагала, опустив голову и глядя на свои сапоги. Я думала о Границе, и меня вдруг охватила тоска по моему миру, по неярким степям, по мутным рекам с берегами, поросшими кудрявым кустарником, по теплу и свету, заливающему мир от горизонта до горизонта. И я не находила слов, чтобы описать все это, передать другому человеку свое представление о реальности...

— Граница — это, в сущности, Черная речка, — сказала я, наконец, — На том ее берегу начинаются уже земли Воронов. Речка эта маленькая, мелкая, в любом месте можно перейти вброд. На нашей стороне есть множество хуторов и замков, и очень близко от Черной речки, всего в двух-трех лигах, а на вороньей стороне поселений нет. Они, вообще-то, не живут на одном месте, только женщин и детей держат в деревнях — дальше на юге, где пески и жарче, чем в степях...

— Они живут, как горсты? Кочуют табором? — вставил Оттис.

— Н-нет. Они, вообще-то, все вместе не живут, перемещаются по двое, по трое, как и мы. У нас говорят — отряд, но в отряде может быть сто человек, бывает и больше, и вместе они никогда не собираются. Мы всегда действуем тройками или пятерками, и Вороны тоже. Они постоянно в действии, понимаешь? Они нападают на торговые караваны и на хутора, они угоняют скот и сжигают дома. Но иначе им нечего было бы есть. Они живут грабежом, сами ничего не производят, а оружие и все остальное меняют у истереев на скот или на украденные товары...

— Я слышал, они угоняют женщин, — сказал Оттис.

Я посмотрела на него. Его круглое мальчишеское лицо выражало живейший интерес. Девушка, сидевшая за ним, тоже прислушивалась к нашему разговору, хоть и не поворачивалась в нашу сторону.

— Да, — сказала я, — молодых, сильных девушек, способных родить. Ходят слухи, что среди Воронов нет женщин.

— Это правда? — спросил изумленный тонкий голос.

Худенькая девушка с покрасневшим носом смотрела на меня. И Оттис тоже удивлялся.

— Вряд ли, — сказала я, — мне кажется, так не бывает. Хотя они, вообще, странная раса.

— Они похожи на людей, — пробормотал Оттис, несомненно, вспоминая в тот момент нильфов, которые на людей уж точно не были похожи. Я с усмешкой подумала об этом, и вдруг в памяти моей всплыли слова дарсая. "Они похожи на вас, как никто из нелюдей", — так сказал он, и я вспомнила это, и мне на секунду стало страшно.

— Да, — согласилась я, — на людей они похожи. Но только внешне, Оттис.

Резкий порыв ветра заставил меня замолчать, он был настолько силен, что я задохнулась. Я отвернулась от ветра, вытирая выступившие слезы. Разговор прервался.

Вокруг нас было все то же мрачное ущелье. На телеге впереди нас сидела Инга в зеленой шубке и зеленом блестящем платке, и дети ее сидели там же. Изредка до нас доносились детские голоса и тихий голос Инги, напевавшей какую-то песенку.

— А Охотники? — спросил вдруг Оттис, заглядывая мне в лицо.

— В каком смысле? — вяло спросила я.

— Как они живут?

— Ну, — сказала я, поддевая мелкие камушки носком сапога, — до шестнадцати лет дети живут в детских казармах. Учатся владеть оружием, ездить верхом, ну, и все такое. Когда Охотнику исполняется шестнадцать, ему присваивается звание мерда, низшее звание рядового. В сущности, весь наш жизненный уклад скопирован у Воронов — много-много веков назад. Все то же самое. Как у нас мердом становятся в шестнадцать лет, так и у Воронов звание харадая присваивается в шестнадцать. И у нас, и у них есть три звания рядового: у нас — мерд, адрай, торренс, у Воронов — харадай, харад, хард. Единственное — это то, что у Воронов присвоение любого звания четко привязано к возрасту. У нас не так. Ну, еще у них три звания офицера (ирис, хонг, веклинг), а у нас только одно — кейст, но они и живут гораздо дольше людей. В три — в четыре раза дольше. Но если у Воронов очередное звание связано с возрастанием уровня духа, то у нас не только с этим. Что такое Охотники, что делает человека Охотником — способность ощущать приближение Воронов, способность читать их намерения. Детей с такой способностью рождается немного, Оттис, — я посмотрела на него, потерявшего так младшего брата, я, дитя, отобранное некогда у родных и превращенное в Охотника, — поэтому любого такого ребенка, которого обнаружили, забирают обязательно. Граница нуждается в защите, Оттис, хотя Вороны — далеко не нильфы, они никогда по-настоящему не угрожали безопасности человечества.... С годами эта способность чувствовать Воронов совершенствуется, совершенствуется и дар предвидения. Так и случается, что Охотники, люди, рожденные людьми, идут по тому же пути, что и Вороны, по пути духа, как его Вороны называют. Я не знаю, как это происходит у Воронов, Оттис, но у нас, когда твой дар предвидения возрастает настолько, что ты можешь предсказывать передвижения Воронов на достаточно большой территории, ты становишься тцалем, стратегом, призванным определять стратегию передвижений одного какого-то отряда. С возрастом эта способность растет — растет и охват времени и пространства. Так этот дар — дар предвидения приводит нас туда, куда идут Вороны, в совершенно иные, странные миры, где нет материи, а есть только дух. Те из Охотников, кто может уходить в те миры, становятся хэррингами, провидцами. У Воронов визиты в те миры начинаются раньше, еще в возрасте стратега, но у них тоже есть провидцы, они называются сонгами. Так Вороны приходят к тому, с чего начинаем мы. Мы сначала учимся предсказывать будущее, а они — уходить в миры духа. Совершенствуясь в своем знании, мы ступаем на пути духа и приходим в те миры. Вороны же, совершенствуя свой дух, со временем обретают дар предвидения. Провидцы, что наши, что вороньи, в схватках не участвуют. Советы провидцев контролируют стратегов. И только, в сущности...

— Все это так странно и удивительно, — тонким голосом сказала девушка, — Вы живете как в сказке, госпожа моя.

— А вы? — сказала я, — За всю свою жизнь я не видела столько деревьев, когда я приехала сюда, мне казалось, что я попала в сказочную страну. Да и сейчас кажется.

— На юге не растут деревья? — спросила она с детским любопытством.

— Растут, но мало, — сказала я, — По берегам рек растут и иногда просто так, но редко. На юге — степи. Ты знаешь, что такое степь?

— Ну... — сказала девушка.

— Это ровное такое пространство и трава. Знаешь, до самого горизонта.

— Одна трава? — смешно ужаснулась она.

Мы еще немного поговорили и посмеялись, потом проснулась маленькая русоволосая девочка в красной вязаной шапочке, спавшая на мешках, и расплакалась, громко требуя то ли игрушку, то ли еще что-то. Худенькая девушка оказалась ее сестрой. Она взяла девочку на руки и стала что-то говорить ей, одергивая на ней задравшееся платьице и застегивая шубку. Оттис, наклонившись, что-то спросил у возницы, тронув того за плечо. Замедлив шаг, я отстала от телеги и заоглядывалась вокруг.

За нами ехали еще телеги и трое всадников. Они переговаривались, наклоняясь друг к другу. Остановившись, я дождалась, когда со мной поравняется телега, на которой лежал дарсай. Две толстые вялые лошадки тащили эту телегу, возница так и не появился. Я пошла рядом — неспешным шагом.

Дарсай лежал все так же, примостившись с краю, на боку, положив черноволосую голову на согнутую руку. Рядом с ним лежал меч в черных ножнах. Дарсай равнодушными сонными глазами смотрел прямо перед собой. Увидев меня, он улыбнулся — почти одними губами, но позы не переменил и заговаривать со мной явно не собирался. Похоже было, что он засыпает. Быстрым и осторожным движением я дотронулась до его лба (кожа была чуть теплой) и отдернула руку.

Скоро глаза его закрылись. Я шла рядом с медленно едущей телегой, поддевая носком сапога мелкие камешки и слушая стук, с которым они, падая, ударялись о каменную поверхность дороги. Мне было грустно — как почти всегда бывало рядом с ним (как хорошо я понимала ту странную печаль, с которой веклинг всегда говорил о нем!). Он спал, короткая черная прядка прилипла сбоку ко лбу, губы были приоткрыты. Лицо его, темное, худое, стало спокойным и равнодушным, как всегда выглядит лицо спящего. Я шла, изредка бросая на него взгляды, и почти ни о чем не думала. Только о нем. О нем одном.

Откуда она бралась, эта странная печаль, которую я слышала и в голосе старшего веклинга — как эхо? Что было ее причиной? Его старость. С точки зрения обычного человека он был не так уж и стар, что такое сто девяносто лет, если в среднем Вороны живут до трехсот, а то и дольше. Но... это будет не жизнь. Не та жизнь, которую знаю я или старший веклинг; рядом с дарсаем, что я, что веклинг семидесяти лет от роду — все едино. Он мог пережить меня лет на сто, но... скоро, очень скоро он покинет меня. Скоро этот мир станет ему безразличен. Скоро я стану ему безразлична. Очень скоро я потеряю его.

"И может, это случиться скорее, чем ты думаешь. Сколько еще продлиться Перемирие? — думала я, — Вечно оно не может длиться, и как я поступлю тогда? Что я буду делать, когда все вернется на круги своя и мы с ним окажемся на разных берегах Черной речки? Как объяснить кому-то, что я полюбила Ворона, просто полюбила — своего изначального врага? И как с этим жить?"

И вдруг меня как обожгло. Взгляд мой обежал ущелье — все было то же самое, те же красновато-коричневые скалы, те же маленькие колючие кусты, те же крестьянские телеги, те же хмурые люди. То же самое белесое небо в щели между скал. Оно холодило меня, гасило огонь, горевший во мне, — холодная бездна над моей головой. Но я задыхалась от волнения, внезапно обнаружив истину, которая все это время находилась у меня перед глазами. "Вот ради чего заключалось Перемирие! — думала я, смотря вокруг уже совершенно другими глазами (теперь я видела другую, скрытую сторону свершаемых событий), — Ради их поездки на Север, ради пророчества Занда! Значит, это не частая экспедиция. Она затевалась не только с разрешения Совета сонгов, но и при его непосредственном участии. Впрочем..."

Я бросила быстрый взгляд на спящего дарсая, опасаясь, что мое волнение разбудит его. Он спал — усталым сном раненого, но до пробуждения ему недалеко было. И пошла прочь, стараясь не думать больше об этом, забыть — не ради него, ради себя и собственного спокойствия. Но все это было так очевидно, так бросалось в глаза, что, не будь я так — что? влюблена? — я поняла бы это раньше. Ведь он, наверняка, вхож в Совет. И не могли его задержать в звании дарсая насильно, так не бывает, нет, это делалось с его согласия. И если он был согласен на это.... Если Ворон, которому почти сто девяносто лет, соглашается жить в реальном мире, и не просто жить, а активно действовать, то.... О, боги, что это, по-вашему, может значить? Он агент, такой же, как и я.

Я шла, пиная камешки. Ветер доносил до меня обрывки разговора стражников, ехавших впереди меня. Странное подозрение охватило меня, тихое и печальное подозрение, таящееся от самого себя. Быть может, веклинг прав, и все, что было между нами, — лишь притворство? Ведь дарсай действительно играл с моим сознанием, и я — я сама! — пошла ему навстречу. А ему нужен был лишь ключ к воротам Кукушкиной крепости, а ключом была я...

Будь он моложе, эти подозрения были бы просто нелепы. Ведь я тоже не простушка какая-нибудь; все это время я была уверена, что знаю каждое изменение его чувств и настроений. Да, я знала. Но.... Сто восемьдесят девять лет. Так ли уж трудно имитировать боль сердца, смутную тоску и влечение тому, кто уже видел закаты в иных мирах?

О, боги, могло ли это быть правдой? Я шла, бездумно переставляя ноги, машинально запахивая плащ, когда дул ветер, и от этого ветра выступали слезы на моих глазах. Вот одна из них скользнула вниз и покатилась вниз, за ней — другая. Я плакала, не стесняясь, никто не смотрел на меня. На сердце у меня было пусто и холодно — я уже верила, я полностью поверила в реальность своих домыслов. Винила ли я себя за собственную глупость? Нет. Винила ли я его? Еще меньше, чем себя. Глупенькая девочка, непонятно как ставшая тцалем, — как было не обмануть ее? Да, все так, все так, и стоит ли плакать мне. А может, все дело было лишь в ветре...