| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
— Меду прочим, позволите ли вы, голубушка, осведомиться у вас, отчего вы так... м-м не любите галстуки нашего бедного Занудского университета? Может быть, мне стоит спрятать свой галстук? М-да! Хотите я его выкину? Не беда, что я самый главный выпускник и заканчивал Занудский университет четыре раза!
— Ах нет, километр, — возразила Заноза, поправляя галстук на четырежды занудском выпускнике. — Вы прекрасно выглядите. Но мой муж — он учился в МУКУ. У них галстуки в красный горошек.
— О, КУМУ! — послышался ностальгический вздох Дрибблусумуса. Голоса звучали тише по мере удаления ученой парочки по коридору в сторону лестницы. — Или УКУМ?
— МУКУ, — нежным голосом поправила собеседница. — Мелкоустьевский...
— Ну да. Я там тоже прошел курс, правда всего один раз... Поэтому название не успел запомнить... Этот рыжий идиот, по-нашему, по-научному: вялотекущий шизофреник, всегда путается у вас под ногами?
— Я не...
— Послушайте, блондином назвать я вас тоже не могу! — визгливо вступила Заноза. — Вы в зеркало хоть раз смотрелись? У вас есть зеркало?.. Ну ладно, светло-рыжий...
Сухой Ручей и Пыр, подняв головы от пола, смотрели Кимпбеллихе вслед. Потом Пыр наконец выполз из-под начальника и оба, счастливые, растянулись на полу. Отдохнуть им не дал похоронщик.
— Покойничков возим! — услышали стражники над собой трубный глас. Над ними склонился такой мрачный, долговязый старик, что Эльвин даже сначала решил, что это местная уборщица переоделась и прицепила бороду. В следующее мгновение похоронщик протянул свои ужасные руки к лежащему на полу командиру.
Тут послышался дробный меленький топот и Патиссон с воплем "Не дам! Мой покойник!" пронесся в подследственную комнату, наступив командиру на живот, а старшине — на левое ухо. Эльвин охнул и сложился пополам, старшина начал материться, а старик-похоронщик истерически взвизгнул и, как Гюльчитай юбкой, прикрылся своей длиннющей бородой.
— Кручун, покричун, поползун, — торопливо забормотал он, видимо, какое-то древнее похоронное заклинание против резвых покойников. — Чур! Чур! Не крутись, не кричись, не... это... не ползись. Спать давай ложись. Тьфу направо, тьфу налево, тьфу не тебя...
— Я тебе сейчас такой тьфу на меня покажу! — сердито сказал Эльвин, садясь.
— И налево, это ты тоже напрасно, — добавили из зрителей.
— Ох, командир! — обрадовался дед. — Живой!... Это я тебя оживил? — недоверчиво спросил он.
— Балда, покойник дальше лежит. А в меня ты даже не попал, — проворчал Эльвин, шаря в кармане трубку и вспомнив, что трубку утащил километр Дрибблусумус.
— Ко мне тоже лапы свои тянуть нечего, — прикрикнул на деда Пыр. — Тоже мне, живого человека от трупа отличить не можешь!
— А как же я вас отличу, если вы на дороге валяться будете! — возмутился старик. — Пока живой, шевелиться нужно!.. А где клиент-то мой?
Дверь в комнату опять отворилась и взору присутствующих предстал Патиссон наперевес с обгорелым покойником. Пыр решил, что их сейчас будут таранить и поспешно улегся обратно. Эльвин подумал, что брауни примется у всех на глазах есть своего зажаренного постояльца. Патиссон пристроил свою ношу торчком в угол и подбежал к похоронному мужику.
— Ты куда его сейчас денешь? — начал возмущаться брауни. — На кладбище что ли ночью повезешь? На кладбище ночью знаешь что? Кочки да ямы! Сломаешь себе ногу. И обе руки.
Болтая, он норовил, похоже, сунуть что-то в карман рубахи похоронщика, но достать никак не мог и все пыхтел и прыгал на месте с поднятой рукой. Напрыгавшись, он хищно ухватил деда за бороду и нагнул к себе. Разогнулся дед новым человеком — трудового энтузиазма у него поубавилось, зато обнаружилось необычайное уважение к покойничкам — он тут же объявил что очень любит их за серьезность и неторопливость, и что в таком деле ни пара лишних часов, ни даже месяц никакой роли не играют. Вслед за этим объявлением он куда-то испарился, а своего горелого клиента оставил торчать в углу. (Напоследок еще плюнул в него и проверил не оживет ли.) Патиссон тоже убежал, предварительно разогнав толпу на втором этаже и заявив, что билеты для желающих осмотреть достопримечательности в торцевой комнате будут продаваться у лестницы. Он попытался выкупить у Сухого Ручья шило, как ценный экспонат, но командир из вредности шила не продал, хотя представить себе не мог, на кой фиг оно ему нужно.
Оставшись в коридоре одни, Сухой Ручей и Пыр наконец решились войти в злополучную комнату. В угол с бывшим постояльцем они старались не смотреть. В номере было пусто и голо. Белье уборщица с кровати сняла, а если оставались какие вещи — рассовала по карманам, хорошо хоть портмоне отобрали. Шкаф был пуст. Под кроватью никого не было.
— Погляди-ка, Эльвин, — позвал старшина. — Вот следы огня на подоконнике. И рама с этой стороны немного поджарилась.
— Ну и что? — спросил командир. — Ты разве не видишь, что все деревянное? От огня дерево горит.
— А ты разве не видишь, что пол и кровать — тоже деревянные? А больше ничего горелого я не вижу.
— Значит, горел только потерпевший. А в окошко он, например, высунулся, чтобы охладиться, опалил раму и упал на пол.
— Но пол не опалил? Ни пол, ни стены, ни краску нигде...
— Эй, а это что такое? — воскликнул Эльвин, обнаружив, что дощатая зеленая стенка над кроватью украшена несколькими аккуратными дырочками.
Он боязливо пробрался мимо трупа в углу и исследовал доски: дырки были сквозные и треугольной своей формой соответствовали сечению найденного в комнате шила. Командир приладил острие шила к одной из дырочек, чтобы померить...
— Ай, юноша! — раздался вдруг возмущенный густой женский голос. — В этом городе все в глаза дамам гвоздями тычут или это ваш собственный подход?!
Эльвин прильнул глазом к дырке, запоздало испугавшись, что, если у незнакомки с той стороны перегородки тоже есть шило, ему придется купить черную повязку и податься в пираты, чтобы кричать в соленых брызгах "На а-а-абордаж!", гордо сверкая единственным глазом. Ему удалось поймать в фокус пухлое женское плечо и часть груди.
— Безобразие какое! — с кокетством сказал голос. — Вы что же за всеми незнакомыми дамами так подсматриваете?
— Только если слышу такой волшебный голосок, — галантно ответил Эльвин, потому что не мог же он сказать "Только если вижу такое толстое тело" — а больше он ничего про незнакомку из соседней комнаты и не знал.
В ответ послышался грудной музыкальный смех, пробежавшийся по всем нотам мажорной гаммы.
— Вы — новые жильцы? Или знакомые бедного мистера Смита? — поинтересовалась соседка.
— А вы дружили с вашим соседом? — затаив дыхание, спросил командир.
— Ну, знаете, "дружили" — это, наверно, слишком сильно сказано... И в то же время недостаточно экспрессивно. Есть такие отношения, которые трудно назвать одним словом... Случается, что люди знакомы лишь несколько дней, но открыты друг для друга, как партитура на рояле.
"Да уж," — подумал Сухой Ручей, насчитав в стенке двадцать три дырки.
— А вы не могли бы пригласить нас в гости на минутку? — сладким голосом попросил он. — Меня зовут Эльвин. Я — глава городских стражников, пытаюсь найти виновных в гибели вашего соседа...
— Ах, так вы — военные?! Ну, конечно, я сразу это почувствовала! Заходите, я буду очень рада поболтать с такими интересными личностями.
— Я сейчас! — торопливо крикнул командир, выбежал из номера и постучался в соседнюю дверь.
— Одну минуточку! — послышался чарующий голос. — Я только накину что-нибудь...
Пыр мешкал в комнате — решил, видно, чего ждать под дверью, пока она там на себя будет накидывать, когда можно все своими глазами увидеть.
— Заходите, заходите! — пригласил голос.
Эльвин вошел в номер и увидел зрелище, прекраснее которого ничего и представить себе не мог: в огромном прозрачном аквариуме величиной, наверно, в целый бассейн плескалась невероятно увесистая русалка, обладательница пышных золотистых кудрей и огромных круглых глаз цвета отмели в лагуне. Ее изысканный макияж переливался блестками всех цветов человеческого восприятия, в точеной пышной руке она держала широкий, как небо, веер из ярких перьев. Изумрудно-голубая накидка скрывала величественную грудь. Незнакомка шаловливо улыбалась, наслаждаясь произведенным впечатлением, и протягивала вторую руку, чтобы Эльвин ее поцеловал.
— Вы любите оперу? — спросила она.
— Я люблю, — опередил командира подбежавший первый старшина и за неимением у красавицы лишней свободной руки кроме той, за которую ревниво держался начальник, ухватил край веера и сердечно пожал его. — У меня времени мало, служба у нас... Но я все равно люблю оперу. Меня мама водила.
— Вы должны прийти как-нибудь меня послушать, — понизив свой волшебный голос до бархатного шепота сообщила незнакомка и приветливо кивнула златокудрой головой. — Я уверена, что вы оцените.
— Я уже вас ценю, — зачарованно откликнулся Сухой Ручей, гадая, что с ним сделают, если он нырнет в аквариум прямо в сапогах.
Незнакомка часто-часто заморгала длинными ресницами, заставив сердца обоих мужчин дружно скакать в такт этому трепетанью, ее глаза наполнились слезами.
— Бедный мистер Смит, — наконец проговорила она. — Над людьми искусства тяготеет рок.
— Так он тоже был певец? — довольно равнодушно поинтересовался Первый Ыр, несколько расстроившись, что речь перешла на какого-то мистера Смита, убитого в соседнем номере.
— Ах, нет. Он был... художник, — последнее слово красавица-русалка произнесла с особой экспрессией, выдернула руки у Эльвина и Пыра и подняла их (руки) выразительным жестом, показывая, что художник — это очень важно. — Вернее, он хотел им стать. Вы можете себе представить? Прослужил всю жизнь чиновником где-то в министерстве или каком-то... ах, я не знаю... другом министерстве, а на склоне лет решил все бросить и стать студентом живописи!
Где-то Эльвин что-то подобное слышал... Или где-то он говорил что-то подобное.
— Мы вели беседы о красоте... Я позировала ему, — мечтательно улыбнувшись, призналась примадонна.
— Кстати, о красоте. Вы не заметили, у него не было такого сине-коричневого фланелевого блин-берета? — поинтересовался Эльвин.
— Ах, мне отсюда видна только кровать да стул перед окном — но знаете, теперь мне кажется, я припоминаю, он что-то коричневое держал в руках, когда возвращался с улицы...
— А в чем он был одет, вы не припоминаете?
— Конечно! Неужели вы можете подумать, что я способна забыть бедного мистера Смита? — печально покачала головой красавица. — Он все время ходил в таком, знаете, консервативном костюме, но очень приличном, как носят импресарио, но только брюки шире. Из парчи в малиновых разводах, — рассказчица начала всхлипывать и побрызгала на себя водой из аквариума.
Словно в очередной кошмарной галлюцинации, увидел Эльвин перед собой молящие бульдожьи глаза на зеленом морщинистом личике. "Господин Сухой Ручей, выслушайте меня, у меня так мало времени..." Он еще сильнее оценил свою новую знакомую, которая, мужественно шмыгнув носом, сделала несколько глубоких вздохов и была снова готова продолжать разговор — потому что, если бы она разревелась, командир, наверно, тоже не удержался бы, так ему было сейчас горько и стыдно за себя. Он через силу задал еще несколько вопросов и убедился, что бедный мистер Смит и его бульдожий дедок в простыне — это один и тот же кикимор. К сожалению, русалка совершенно ничего не знала об обстоятельствах гибели соседа. По ее словам накануне вечером она выступала в городском амфитеатре и, к тому времени, как ее доставили домой, сосед, видимо, уже спал. За все три дня, пока он прожил в номере, к нему не приходил никто из знакомых и он к себе никого не приводил.
— Ах, он был так одинок... Но знаете? Он чувствовал себя счастливым, — оттого, что наконец-то откликнулся на зов своей души. Это я о живописи, — пояснила водяная красавица. — Ах, он обещал прийти на мое выступление... Но вы приходите завтра обязательно. Скажите, что вы друзья мадемуазель Афродиты. Завтра я пою в "Садко".
— Обидно как за мужика. Только новую жизнь начал — и сразу закончил, — сказал Пыр, когда стражники сердечно, но, учитывая обстоятельства, с большой долей меланхолии, распрощались с мадемуазель Афродитой и оказались в коридоре. — Пойдем, пропустим по маленькой на добрую ему память.
Поминальщиков вроде Пыра набилось в зал, как голых мужиков в стенной шкаф, когда председатель общества подсобных рабочих неожиданно возвращается из командировки... Народ располагался в несколько ярусов: за столами, под столами, на столах (те, кто был поменьше ростом, но тоже желал высказаться), а в воздухе под потолком висела туча крылатой пьющей и болтающей мелюзги и еще один грифон, уцепившийся лапами за люстру и болтавшийся вниз головой, как летучая мышь. Все без устали обсуждали происшествие, а счастливый Патиссон у лестницы набирал первую группу экскурсантов. В просветах между спинами, рогами, крыльями, хвостами и раскрасневшимися физиономиями мелькали куртки городских стражников. У стойки сидел и похоронщик, распевая протяжную степную песню, — в вороньем гнезде вместо папахи на голове. На спинке его стула ждала недовольная ворона: видимо, надеялась получить назад захваченную жилплощадь, когда глупый долговязый дед наиграется.
Сухой Ручей понуро побрел наружу, на темную улицу с редкими фонарями, где толпа была еще больше: некоторые ждали свободного столика, некоторые наблюдали, как небритый сонный маляр, замазав на вывеске постоялого двора первое слово "клеверный", криво выводит вместо него "обгорелый". Большая группа зрителей собралась вокруг бродячих василисков, которые в свете прожекторов показывали батальное представление "Очередное взятие Ран-в-попдия армией Попрандия": шестеро василисков снова встали в пирамиду и изображали городские укрепления, а остальные нападали на них и таранили с таким артистизмом, что то и дело какой-нибудь фрагмент Ран-в-попдия падал на головы нападающих. Его ловили (или поднимали — как выйдет), водружали на место и снова шли на штурм. Веселье повсюду стояло такое, словно бедного мистера Смита не убили, а родили.
Эльвин хмуро оглядывал сборище, борясь с желанием врезать под колено нижнему василиску. У него было чувство, как будто он собственными руками угробил кикиморского деда. Эльвин сунул руки в карманы и пошел прочь от "Обгорелого Сони" — куда, сам толком не знал. Дома, судя по всему, пусто: Дриббл отправился в магистратский кондоминиум.
В конце концов, устав без дела петлять по улицам, ноги принесли командира в расположение собственного войска. Тьма стояла непроглядная: вроде и звездочек в небе заступило положенное количество, а как-то точечно светили, без видимых результатов. Месяц, лоботряс, тот вытянул было краешек носа из-за караулки, но, углядев на темной дороге начальника внутренних войск, присел обратно и решил пока обождать за сараем. В ночи камни строений сливались с черным невесомым воздухом, только окна светились желтыми квадратиками да кое-где серебрились осиновые доски на крышах. Вокруг разливался неясный мелодичный гул, словно звезды скучали без друга в вышине и, каждая своим серебряным голосом, звали месяца: "Иди к нам! К нам! К наммм!", а он из-за сарая гудел в ответ: "Не пойу-у-у. Не пойду-у-у. И звать нечего..." — мелодия ночи.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
